Хаски и его учитель белый кот. Том III

Каждый из этих ста шестидесяти четырех дней я приходил к нему и спрашивал, уразумел ли он, что я хотел донести до него. Изо дня в день я не оставлял надежды, что он сможет поменять свое мнение, однако от начала и до конца он всегда давал один и тот же ответ: всего три слова, — словно хлопья снега, тяжелый вздох Хуайцзуя упал среди пустоты и безмолвия, — войти в мир.

Между небом и землей все люди стремятся прожить спокойную и безмятежную жизнь, но именно он, лишь однажды увидев страдания маленького ребенка, по доброй воле был готов навлечь на себя жизненные испытания и невзгоды.

— Впоследствии он сжег канонические книги, что я передал ему, и взбунтовался. Я был очень обеспокоен и, решив, что просто выбрал неправильный метод воспитания, разрешил ему покинуть заточение. Я планировал несколько изменить подход к его обучению, а через год, когда его духовное ядро окончательно стабилизируется, сразу же отвести его в призрачный мир и, наконец, все закончить… Но, чего я никак не ожидал, так это что вечером того же дня, когда, обдумав свои ошибки, я пришел к этому решению, Чу Ваньнин уйдет не попрощавшись. В своей келье для медитаций он оставил мне письмо. Там говорилось, что пусть и прошло много времени, однако каждый раз вспоминая встречу с тем ребенком, он чувствовал тоску и душевную боль, поэтому решил спуститься в смертный мир и странствовать по нему десять дней. Побоявшись, что я снова запру его под замок, он ушел до того, как забрезжил рассвет. Держа это письмо в руках, я опять злился и волновался, но ничего не мог поделать, — Хуайцзуй тяжело вздохнул. — Я понятия не имел, куда он направился.

Начало проясняться и перед глазами возникла новая сцена.

На этот раз это был все тот же внутренний двор храма Убэй.

Чу Ваньнин вернулся. С ног до головы в грязи и крови, но в серебристом свете луны его глаза сияли особенно ярко и одухотворенно.

В этот момент он был подобен прошедшему через небесный горн и, наконец, извлеченному из ножен необыкновенному божественному оружию. В этом мире не было ничего, что смогло бы остановить его острие[239.8].

Он стоял прямо перед Хуайцзуем, и оба они молчали.

Но в ушах Мо Жаня все еще звучал голос монаха, который продолжал рассказывать свою историю:"

"— Через десять дней, точно в срок, он в самом деле поспешил назад. С моего сердца словно камень упал, в глубине души я ликовал, радуясь, что ничего не изменилось. Я рассчитывал поругать его немного и позволить ему вернуться в свою комнату, чтобы хорошенько отдохнуть. Тогда я и подумать не мог, какой острый нож он приготовил для меня, и какой удар меня ждет.

В этой сцене из свитка воспоминаний Чу Ваньнин опустился на колени и поклонился до земли.

— Это еще зачем? – нахмурился Хуайцзуй.