Жрец Хаоса. Книга IV

Базальт шипел, как разъярённая змея, сжимаясь ещё крепче, и бабушка слабо застонала — звук, от которого всё внутри меня сжалось. Я отступил на шаг, желая отыскать хоть что-то, чем можно разрубить эти живые щупальца, но едва не поскользнулся.

И тогда мой взгляд упал на соседний жертвенник. Там в луже собственной крови лежала Эсрай.

Её серебристые волосы, даже в тысячелетнем плену сиявшие, как отражение луны, теперь были запачканы кровью — её собственной, странного серебристого оттенка. Камень под ней отличался от остальных: он бурлил, пытаясь выстрелить обсидиановыми отростками. Серебряные капли стекали по чёрной поверхности, растекаясь в причудливые узоры, будто жидкий металл, и — что самое странное — там, где они касались базальта, камень словно отступал, не смея поглотить её до конца."

"Выглядела Эсрай умиротворённо, будто спала, если бы не одно «но». Её горло было перерезано.

Местный садист отчего-то не поступил с ней так, как с остальными — не вырвал средоточие, не запечатал тьмой. Просто… перерезал горло, словно на скотобойне. И эта странная, серебряная кровь, казалось, держала базальт на расстоянии, не давая ему завершить своё чёрное дело.

«Она — дитя божеств, таких так просто не убить», — промелькнуло в голове, но сейчас было не до загадок. Я приложил ухо к груди девушки в надежде на чудо, но так и не услышал биения сердца.

Я снова рванулся к бабушке, но камень не отпускал её, будто хищник, оскалившийся в ответ на мои попытки.

И тогда во мне что-то сорвалось.

Боль пронзила руки, острая, жгучая, будто кости ломаются и собираются заново. Я вскрикнул — и увидел, как мои руки меняются. Кожа потемнела, стала плотнее, а ногти вытянулись в длинные, изогнутые когти — чёрные, как у горга, и острые, как лезвие. И магии иллюзии в этом не было ни капли.

«Неужто я освоил частичный оборот?» — пронеслась фоном мысль и исчезла, ведь я с остервенением принялся кромсать тварь, удерживающую бабушку.

Я не думал, я резал. Когти вонзились в базальт — и камень завопил.

Пронзительный, нечеловеческий визг разорвал тишину, будто я резал живую плоть, а не камень. Базальт дёргался, как раненый зверь, из ран сочилась чёрная, вязкая слизь, но я не останавливался. Меньше минуты мне понадобилось, чтобы извести с десяток щупалец, сжимавших бабушку. Сложнее всего далось выдрать кляксу из её груди… она вросла намертво, не отпуская свою жертву. Тогда пришлось срезать её с верхним слоем кожи.

Я испытал странное облегчение, увидев пятно алой крови у бабушки на груди вместо чёрной маслянистой жижи.

— Держись, ба!

Я схватил её, резко дёрнул на себя, и её тело, наконец, оторвалось от камня. Она рухнула мне на руки, лёгкая, как перо, почти бездыханная, но живая.