«Молодая Гвардия» (Первая редакция, 1945 г)

Всю пашу колгоспну землю воны считають за германьским… як воно там - райхом? Чи як воно там, Корний Тихонович?

- Та райхом, нехай ему! - с усмешкой сказал старик.

- На сходи зачитывали якуюсь-то там бумагу, - як его там, Розенберга, чи як его там, злодия, Корний Тихонович?

- Та Розенберга ж, хай ему! - отвечал Нарежный."

"- Ций Розенберг каже, що колысь получим землю у единоличие пользование, та не уси, а хто буде добро робити для германьского райха и хто буде маты свою худобу, та свий инвентарь. А який же там, бачите, инвентарь, коли воны гонють нас колгоспну пшеницу жаты серпами, а хлиб забирають для своего райха. Мы, бабы, вже одвыкли серпами жаты! Выйдем на поле, ляжем пид пшеницу от сонця та спим…

- А староста? - спросил Иван Фелорович.

- А староста у нас свий, - отвечала Марфа.

- Ах ты, умнесенька жинка! - снова сказал Проценко и снова покрутил головой - А де ж чоловик твий?

- Де ж вин? На фронти. Мий Гордий Корниенко на фронти, - серьезно сказала она.

- А скажи прямо: вон у тебя сколько детей, а ты нас прячешь, - неужто не боишься за себя и за них? - вдруг по-русски спросил Иван Федорович.

- Не боюсь!-также по-русски отвечала она, прямо взглянув на него своими черными молодыми глазами. - Пусть рублять голову. Не боюсь. Знать буду, за що пойду на смерть, А вы мне тоже скажите: вы с нашими, с теми, що на фронте, связь отселя имеете?

- Имеем, - отвечал Иван Федорович.

- Так скажите ж нашим, пусть воны бьются до конца. Пусть наши мужья себя не жалиють, - говорила она с убежденностью простой, честной женщины. - Я так скажу: може, наш батько, - она сказала «наш батько» как бы от лица детей своих, имея в виду мужа, - може, наш батько и не вернется, може, вин сложит свою голову в бою, мы будем знать, за що! А коли наша власть вернется, вона будет отцом моим детям!…

- Умнесенька жинка! - в третий раз нежно сказал Иван Федорович и наклонил голову и некоторое время не подымал ее.

Марфа оставила Нарежного с внуком ночевать в хате: оружие их она спрятала и не боялась за них. А Ивана Федоровича и Катю она проводила в заброшенный, поросший сверху бурьяном, а внутри холодный, как склеп, погреб.

- Трошки буде сыро, да я вам прихватила два кожушка, - застенчиво говорила она. - Ось сюда, тут солома…

Они остались одни, и некоторое время молча сидели на соломе в полной темноте.

Вдруг Катя теплыми руками обхватила голову Ивана Федоровича и прижала ее к своей груди.

И что-то мягко распустилось в душе его.

- Катя! - сказал он.- Это все придется начинать сначала. Все, все сначала, - в сильном волнении говорил он, высвобождаясь из ее объятий.