Гвардеец

 – Господин полковник, кадет… арестованный кадет… задержанный кадет Приданников… отбывает наказание…

– Вижу, вижу, как и что отбываешь! – Дед вошел в одиночку, по-хозяйски оглядел помещение. – Нары давишь, кадет! Вместо того чтобы предпринимать меры с целью покинуть место задержания… Ну и какой же ты, к хрену, «росомаха» после этого?

У Осетра не нашлось ответа. Но Деду его ответ и не требовался, потому что полковник Всеволод Засекин-Сонцев, дальний родственник командующего РОСОГБАК Великого князя Владимира, начальник секретного отдела бригады, задал сугубо риторический вопрос.

– Я забираю этого парня у вас, сержант! И согласую свои действия с вашим руководством.

– Слушаюсь, господин полковник!

– Кто у вас в начальниках?

– Полковник Загорулько, господин полковник.

– Значит, я свяжусь с полковником Загорулько и согласую освобождение своего человека.

Дед посмотрел на Осетра:

– Ну! Чего к полу прилип, кадет? Штаны боишься потерять? Двинулись!

Осетра вывели из камеры-одиночки, сопроводили сквозь обезьянник, проконвоировали по помещению полицейского участка, вывели на улицу и усадили в глайдер с гражданскими номерами. За рулем глайдера сидел штатский, но все движения и повадки выдавали в нем военного. «Росомаху» не проведешь!

И только тут растерянного Осетра посетила первая мало-мальски мысль. Вернее, первое ощущение, потому что стыд не бывает мыслью, стыд может только породить мысли.

Осетру стало нестерпимо стыдно за все свое вчерашнее поведение, ибо пусть и не было на нем мундира «росомахи», но звания «росомахи», принадлежности к «росомахам», сняв мундир, не утеряешь. И за такое поведение, что он выдал вчера, отправляют на суд офицерской чести и лишают звания. Его спасает только то, что он пока еще кадет… Но и то на месте начальства надо после случившегося еще сто раз подумать, прежде чем присваивать такому кадету воинское звание…

– Надеюсь, пьянствовал, потому что цесаревича поминал? – Дед смотрел на подчиненного с явным сочувствием.

Однако вовсе не это сочувствие заставило Осетра вскочить по стойке «смирно».

– Никак нет… – Он долбанулся макушкой о потолок кабины и зашипел от боли.

– Сиди, сиди, не на плацу!

– Никак нет, господин полковник!.. А разве цесаревич Константин умер?

Лицо Деда стало скорбным.

– Да, прогерия таки доконала мальца. Вчера скончался, бедняга. Траурное сообщение передавали по всем каналам. А ты, стало быть, и не слышал?

Осетр помотал головой, не в силах вымолвить и слово.

– И кого ж ты так бурно поминал?

– Я… Я… У меня личное, господин полковник.

– Ишь ты! Личное у него!.. А у нас вот у всех, понимаешь, государственное!

Тем не менее, сильного укора в словах Деда не звучало.