Гвардеец

Не все было равно ему только там, где гнездилась эта ноющая боль, которую было не вывести никаким алкофагом, против которой вообще не было лекарства, кроме времени, но он об этом лекарстве и не догадывался, потому что начать догадываться о лекарстве-времени можно лишь тогда, когда оно впервые тебя вылечит, а до этого было еще очень и очень далеко!

Сержант сплюнул в мусорную корзину. Снова саданул по крышке стола – на этот раз кулачищем, – встал, подошел к двери обезьянника, отпер ее, распахнул. Обезьянник был пуст.

– Иди-ка сюда, гвардеец хренов!

Осетр послушно подошел к сержанту.

Осетр поднял руки. Баранки, надетые ему на руки при задержании, соскользнули с запястий. Сержант вошел в обезьянник и открыл еще одну дверь, в углу.

– Это вот камера-одиночка для особо буйных. Полагаю, что иногда она способна помочь и особо тихим. Заходи-ка!

Осетр зашел. Он оказался в крохотной каморке, с нарами, на которых, наверное, нельзя было вытянуться во весь рост.

– Покукуешь тут до утра! – сказал ему в спину сержант. – И утром, очень надеюсь, снова станешь «росомахой».

Осетр обернулся. Лицо сержанта оказалось совершенно серьезным, его слова не были издевательством.

Дверь с лязгом захлопнулась, и в этом лязге присутствовало что-то странное, безысходность какая-то. Наверное, тюремные двери специально делают металлическими, а не пластиковыми. Чтобы они были такие вот тяжелые и гремящие, чтобы их лязг переворачивал душу…

Глава пятьдесят девятая

Утром он и в самом деле снова стал «росомахой». Однако в этом не было ни его заслуги, ни воспитательных достижений камеры-одиночки.

Ночь не остановишь ничем. И утро сменит ее неизбежно. Как ни мучалась Осетрова душа, сон сморил несчастного влюбленного. Снилась ему, само собой, Яна, и сны эти были сладостны, а потому пробуждение оказалось вдвойне ненавистным. И опять ему было абсолютно все равно, что там насочиняли заявители в полицейском протоколе. Не помогло больному лекарство полицейского сержанта – видать, болезнь была серьезней, чем тому показалось. Но тут жизнь преподнесла Осетру новое лекарство – он узнал один из голосов, что прервали его полусон-полузабытье.

Его будто подбросило с нар – знакомый голос никак не мог звучать в этом помещении. Но звучал!

– Давай, давай, сержант! Открывай свой обезьянник!

Грозно лязгнули металлические двери, тяжелые шаги протопали по полу, лязгнули вторые двери, распахнулись, едва ли не сорванные с петель железной рукой…

– Господин полковник! – Осетр отдал честь и только тут сообразил, что на нем нет головного убора, а потому честь он отдавать не имеет права.