Гувернантка с секретом

– Ну, давай скажи, что это я во всем виноват! – снова заговорил тогда Ильицкий – кажется, его злило мое молчание. – Скажи, что я вызвался следить за детьми и одного потерял! И что вообще не нужно было привозить собаку. Давай выскажись!

В его голосе я слышала уже раздражение. Понимала, что нужно действительно что-то сказать – что это не его вина ни в коем случае, а целиком моя. Это я дрянная гувернантка, это я не на своем месте! Я очень хотела сказать ему именно это, но сейчас было не место и не время – сперва нужно найти Никки.

Я хотела так сказать до тех пор, пока не услышала себе в спину его презрительно-насмешливое:

– Ну что ж ты все молчишь? Зайчонок!

Меня как будто обожгли это слово и этот тон.

– По-твоему, мне нравится это все? – обернувшись и поймав его взгляд, с вызовом спросила я. – Тебе неприятно было это слышать, я понимаю, но подумай, каково мне?!

– Если тебе это не нравится, то отчего ты до сих пор в этом доме?

Я не ошиблась: Ильицкий вовсе не собирался шутить или журить меня этим «зайчонком». Он был в бешенстве, жег меня взглядом и, кажется, едва сдерживался, чтобы не повышать голоса.

– Я уже говорила почему!

– Я помню, что ты говорила! И кажется, начинаю понимать, что предела для тебя не существует. На что ты еще готова пойти, чтоб задержаться в гувернантках, а, зайчонок?!

Глядя на него во все глаза, я мысленно умоляла его замолчать. Потому что чувствовала – еще немного, и он произнесет слова, после которых я сама не захочу его ни видеть, ни знать."

"Ильицкий же был слишком взбешен и даже не пытался меня понять. Однако он все же замолчал. Но лишь на мгновение, чтобы перевести дух и как будто даже осмысленно произнести:

– Знаешь, я уже начинаю думать, что не нужно было нам встречаться в этот раз в Москве. Пусть бы лучше ты осталась светлым образом в моей памяти, чем так. Если б я не знал тебя раньше, то, клянусь, подумал бы…

– Что бы ты подумал? Что я любовница Полесова? Или Алекса? Или их обоих? Так, может, так и есть? Может, ты правильно подумал?!

Кажется, у меня начиналась истерика. В горле стоял ком из ненависти и горячей обиды, мешая мне говорить в полный голос.

– Лучше б ты и правда не приезжал, – выдавила я без сил.

Мне очень хотелось расплакаться сейчас. Не для того, чтобы по-бабьи шантажировать Ильицкого своими слезами – нет, я действительно хотела, чтобы он ушел. Но мне хотелось расплакаться, потому что не было больше сил терпеть эту боль, будто тысяча осколков в горле. А слезы все не могли вырваться наружу.

– Ты слышишь? – изменившись в голосе, спросил вдруг Ильицкий.

В тот же момент и я уловила собачий лай вдалеке. Спаниель! Не ответив, я встрепенулась и с ходу бросилась на звук.