Гувернантка с секретом

Напрасно я сделала это так резко, потому что в глазах снова потемнело, мир покачнулся, и меня повело в сторону. Ильицкий в этот раз и не шелохнулся мне на помощь – я ухватилась за спинку софы и только поэтому устояла.

– Ты в зеркало на себя смотрела? Куда ты в таком виде? – сказал он лениво."

"Я не сразу поняла его, но, едва взглянув на свои руки и юбку платья, поняла, что они в крови – уже высохшей и неприятно стягивающей кожу. Катиной крови. Я отчетливо вспомнила, как этими руками зажимала рану на ее шее и как она умирала, лежа головой на этой юбке. От столь ярких воспоминаний меня снова начало трясти, и нерациональный, совершенно животный страх овладел настолько, что у меня задрожали губы, и я бросилась к Ильицкому с единственным желанием, чтобы он обнял меня и никогда больше не отпускал.

– Тише, тише, все уже кончилось. – Ильицкий вполне охотно заключил меня в объятья и пытался успокоить, говоря торопливо и несвязно: – Может, Катя и выживет – ты вовремя зажала ее рану. Ты у меня молодец.

Но помогали его слова не очень – я не верила, что Катя будет жить. Нервы окончательно сдали, и я впала в настоящую истерику. Плохо помню дальнейшее… В памяти лишь отразилось, как Ильицкий поднес фляжку к моим губам и велел:

– Выпей!

– Что это – лекарство? – Я пыталась увернуться.

– Лекарство, лекарство. Пей.

Он не оставил мне выбора, и я доверчиво проглотила что-то огненное, обжегшее мне горло, но, однако, приносящее приятное тепло.

– Это же спирт! – осенило меня. – Я не хочу…

Я пыталась оттолкнуть его руку, но Ильицкий будто вовсе этого не замечал, вливая в меня, наверное, добрую половину того, что было во фляжке.

– Обижаешь! Это не спирт… – спокойно и даже с улыбкой говорил он при этом. – Это отличный шотландский виски – восемь рублей за бутылку. Вот увидишь, тебе сейчас полегчает. Мне, по крайней мере, всегда легчает.

– Алкоголик! – выкрикнула я, оттолкнув наконец его руку.

Но уже поняла, что «лекарство» и правда помогло. Не то чтобы я забыла об ужасе, что пережила полчаса назад, но чувства как будто притупились – мне стало все равно. Гораздо больше меня теперь волновало, как посмел Ильицкий меня напоить, и я, как могла, пыталась объяснить ему всю низость его поступка. Впрочем, вряд ли он меня понял. Я сама-то себя не понимала, говоря на странной смеси русского и французского, вспоминала зачем-то дядюшку и, кажется, несколько раз упомянула имя Сорокина… не знаю, успела ли я провалиться в сон окончательно до того, как рассказала ему еще более интересные подробности…

* * *Когда я проснулась в следующий раз, в комнате было темно и очень тихо. Только в щель между портьерами пробивался слабый розовый свет – скорее всего, наступало утро. Которое я встретила в гостиничном номере Ильицкого и, кажется, в его постели.