Маньяк Гуревич

В конце концов, приобрёл свой первоначальный цвет и, главное, понял, что уже не умирает. Гуревич всегда любил наблюдать этот момент, этот поворотный пункт к жизни. Знаменовался он, как правило, просьбой закурить.

– Глаша? – умоляюще прошептал председатель, повернув на подушке голову туда, где всю ночь бессменно стояла над ним жена. – Сигаретку? – видимо, дома был запрет на курение, а начальством, даже в данную медикаментозную страду, была исключительно супруга. Жена сурово кивнула, председателю вставили в рот прикуренную сигарету, он жадно и упоённо вдохнул…

Ещё часа через полтора бригада скорой стала собираться-складываться в намерении покинуть поместье совхозного барина.

– Ни-ни-ни! – заявила Глафира Николаевна. – Я вас так не отпущу, ребята. Вон на веранде стол к завтраку накрыт.

На застеклённой, добротно утеплённой веранде с четырьмя раскидистыми фикусами по углам, на праздничной желто-синей скатерти уже пыхтел самовар, были расставлены чашки-блюдца, а на тарелках такие версали громоздились, что ребята застыли: по нынешним временам это зрелище само по себе сгодилось бы в качестве культурного мероприятия, презентации выставки, например.

– Выпить по известным обстоятельствам не ставлю, – понизив голос, сказала эта властная женщина, – но чай-кофе к вашим услугам. Голодными не уйдёте.

Да уж, одного взгляда на этот стол было достаточно, чтобы поверить в роль личности в истории.

Этот талантливый человек, помимо прочего, организовал в совхозе собственную пекарню, которая развозила продукцию, как выразился он сам, «во все стороны света».

Жена и две взрослые дочери председателя сновали вокруг, метали на стол пирожки с тыквой, «да ещё вот попробуйте кулебяку», – счастливые, что отец выкарабкался, что закончился двухдневный кошмар.

Мужик, виновник данного трезвенного застолья, был ещё слаб, хотя, вернувшись к жизни, пребывал в некоторой эйфории. И, видно, слух о выздоровлении «хозяина» уже раскатился по пашням и полям, по рощам, хлевам и птичникам, потому что время от времени в дверях веранды возникала какая-нибудь личность, на цыпочках подплывала к стулу председателя, склонялась к уху и, перекинувшись тремя словами, так же деликатно удалялась.

Гуревич с Лёней наворачивали от души: такой вкуснейшей выпечки они не ели бог знает сколько времени. А свежесть, а сладчайший изюм, а райские дуновения ванили и корицы! Их недавний пациент вполне ожил в застолье, оказался из тех, кого называют душой компании: рассказывал какие-то смешные случаи из эпохи новой коммерции, травил анекдоты, осторожно посматривая на жену, – явно искал прощения.

Спохватывался и вновь принимался благодарить медиков. Видно было: понимал, из чего его вытащили.