Грубиян

Весьма тонко начал, но я к тому времени был основательно подкован в плане отношений между полами — спасибо биологической матери, которая не стеснялась приводить в дом мужиков, пока отец впахивал, как проклятый. Отец тогда, кажется, впервые назвал её «блядиной» и подал на развод, — короче, недолго у матери музыка играла. С тех пор я её больше не видел, да и не очень-то хотелось. Так вот, отец начал загонять про то, что мне нужна мать, а этому дому — женская рука, но я ему в открытую заявил, что, если он влюбился — пусть женится себе на здоровье. По-моему, тогда был наш первый серьёзный разговор, и я чувствовал себя не десятилетним пацаном, а взрослым мужчиной, с мнением которого считаются."

"Правда, когда отец упомянул, что у Лидии есть дочь, я заочно стал её ненавидеть: я и так получал мало внимания от родителя, а теперь в его жизни появляются сразу две представительницы противоположного пола. Так что я заранее настроился на то, что всё внимание будет перетянуто на неё.

Невозможно описать словами моё удивление, когда мачеха чуть ли не с порога начала называть меня «сынок», а нежная девушка Вероника, которая старше меня на семь лет, взяла под своё крыло. За все те годы, что мы прожили под одной крышей, у меня даже мысленно язык не поворачивался назвать Лидию мачехой или хоть как-то оскорбить Веронику, которая действительно стала моей сестрой.

— Макс? — надрывным голосом произносит Вероника моё имя и сломя голову несётся ко мне.

Даже в свои тридцать лет она выглядит моложе многих моих сверстниц, а уж её комплекция… В общем, я без особых усилий подхватываю её и кружу на месте, пока сестра вопит от восторга. А когда она наконец снова стоит на своих двоих, я жадно изучаю её лицо, которое последний раз видел ещё перед своим поступлением в универ.

— Вот это ты постарела! — шутливо бешу Веронику. — Просто жесть!

Мой выпад не помогает, потому что её проницательные глаза всё равно блестят от слёз.

— Я тоже скучала, братик.

Эти слова, произнесённые с нежностью, которая свойственна только Веронике, рушат фундамент моей дамбы, которая должна сдерживать чёрные мысли, но нихера со своей задачей не справляется. И вот я чувствую, что сам готов реветь, как пятилетний ребёнок, у которого отобрали конфету.

Вероника просто обнимает меня, и несколько бесконечно долгих минут мы просто стоим.

— Всё будет хорошо, Макс, — тихо шепчет сестра, и я безоговорочно ей верю.

Если так говорит она, значит, действительно будет.

Мы бы, наверно, превратились в занесённые снегом памятники самим себе, если из дома не вышла мама.

— Ну конечно, их там все ждут, а они обнимаются! — бурчит недовольно.