Алая гроздь турмалина

Балуевский писал о тайнике, который мог находиться в одной из печей. Для того чтобы это проверить, нужно было всего лишь выйти из кабинета и дойти до третьей гостиной, однако растерянный Яковлев никак не мог заставить себя это сделать. Раз за разом он перечитывал изложенную четким почерком друга историю о мемуарах шведского посланника Стедингка, прочитанные Балуевским на чужбине, о его расследовании, которое привело Павла Дмитриевича в дом Мятлевых в Санкт-Петербурге, о найденном тайнике, обозначенном знаком Палеологов, оказавшимся пустым, и о том, как Павел Дмитриевич, сам того не ожидая, увидел точно такую же печь и знак в доме своего дорогого друга.

Яковлев действительно помнил, как в ходе визита, оказавшегося последним, Балуевскому стало плохо именно в третьей гостиной. Получается, его дурнота была вызвана тем, что он увидел эмблему, скрывающую механизм тайника? Около двух часов Николай Пантелеевич мерял шагами свой кабинет, будучи не в силах заставить себя пройти с десяток метров, отделяющих его от возможной тайны. Он одинаково страшился того, что тайник в его доме действительно существует, и того, что его там нет. В первом случае предстояло решать, что делать с ценной находкой, во втором – признать, что нервное напряжение, убившее Балуевского, было напрасным.

Часы в кабинете пробили десять часов вечера. Словно придя в себя от их боя, Николай Пантелеевич встряхнулся и, шаркая ногами, чего обычно себе не позволял, пошел в гостиную, которую украшала печь с прекрасной музой. Люстра с хрустальными подвесками отбрасывала на стены и кафельные плитки печи причудливые тени. Яковлев подошел поближе и водрузил на нос пенсне, чтобы разглядеть едва выступающий над поверхностью одной из верхних плиток рисунок. Да, это не тень, а родовой герб династии Палеологов, описанный его другом в письме.

Яковлева внезапно прошиб пот. Протянув дрожащую руку, он нажал на выпуклые линии, которых за сорок пять лет жизни в этом доме ни разу не замечал. Послышался легкий щелчок, и тайник открылся, доказывая тем самым свое существование. Затаив дыхание, Яковлев сунул руку в открывшееся пространство, которое оказалось совсем маленьким, не больше пяти дюймов в длину и глубину, нащупал там что-то округлое, неправильной формы, острое, тут же уколовшее его в палец, отдернул руку, слизнул выступившую капельку крови и снова потянулся к тайнику, чтобы на этот раз извлечь на свет большой кулон в виде виноградной грозди.

На электрическом свету люстры кулон брызнул хищными кровавыми всполохами, словно розовое марево легло на ладонь. Судорожно сглотнув, Николай Яковлев понял, что Павел Балуевский был прав. В печи яковлевского дома много лет хранился камень, который его друг назвал рубином Цезаря.