Гротеск

я постигла сущность богатства.

У Кадзуэ внешность была самая обыкновенная. Шапка густых черных волос, коротко остриженных, открытые уши. На затылке волосы непослушно топорщились, словно перышки у цыпленка. Широкий лоб, осмысленное лицо — видно, что человек неглупый. В глазах — уверенность в себе. Как у отличницы, выросшей в обеспеченной семье. Когда же у нее появилась эта привычка — робко и настороженно присматриваться к тем, кто вокруг?

После убийства Кадзуэ я наткнулась на ее фото в каком-то еженедельнике. У снимка была своя история — видимо, его сделал в лав-отеле человек, с которым она встречалась. Кадзуэ смеялась во весь рот, выставив на обозрение худое обнаженное тело. Я всматривалась в фотографию, стараясь разглядеть черты Кадзуэ, которую я знала когда-то, но видела только циничную распущенность. Но не ту, что происходит от пресыщенности богатства. И секс тут ни при чем. Передо мной было чудовище, не знающее и не признающее границ дозволенного.

Нас определили в один класс, но как зовут эту девочку, я еще не знала, и вообще она была мне неинтересна. Поначалу все новенькие почему-то норовили держаться вместе, выглядели бесцветными и скучными, на одно лицо.

Сейчас я хорошо понимаю, какими униженными чувствовали себя девчонки, приложившие столько стараний, чтобы попасть в эту школу, и рассчитывавшие, что их способности здесь оценят. Так проходила юность Кадзуэ. Для таких, как она — с сильным характером и тягой к самовыражению, — это было тяжелое, горькое время.

Хотите знать, какие у меня были с ней отношения? Хорошо. Я заметила Кадзуэ после одного случая. Произошло это дождливым майским днем на уроке физкультуры. Мы должны были играть в теннис, но из-за дождя нас загнали в зал на ритмику. В раздевалке одна девчонка подняла что-то с пола и крикнула:

— Это чье? Здесь валялся."

"На нее посмотрели и тут же отвернулись без всякого интереса. Она держала темно-синий гольф с красной эмблемой Ральфа Лорена. Это не ко мне: я покупала себе гольфы в «Дайэй», самые простые, белые. Я сидела и спокойно стягивала гольфы. Я всегда стирала их сама. И все же я никак не могла понять, с чего это она так закричала. Подумаешь, какой-то гольф. Вещами здесь никто не дорожил, бросали как попало. Никто не знал, дорога брошенная вещь хозяину или нет, поэтому ее не подбирали и по доброте душевной оставляли на том же месте. Так было в школе заведено. И потом, даже если кому-то и взбрело бы в голову взять ее себе, все сразу узнали бы об этом — ведь у нас на потоке училось всего сто шестьдесят человек.

В школе я не раз видела не только брошенные ручки и тетрадки, но и дорогие часы, кольца, проездные в кожаных корочках. Однако никто из-за них не переживал. В отличие от меня хозяйки этих вещей всегда могли купить новые.