Гротеск

— Давайте на выход! — Железнодорожник отрицательно тряхнул головой. — Вы арестованы за безбилетный проезд.

Охранник наставил на меня пистолет. В отчаянии я поднял цену:

— Триста за двоих!

— Четыреста!

— Но вы же совсем ничего не сбросили! Давайте хотя бы за триста пятьдесят!

Железнодорожник и охранник опять пошептались. Я с дрожью ждал, что они решат. Наконец железнодорожник с важным видом кивнул. Я вытащил из кармана деньги, он взамен сунул мне в ладонь билеты — два клочка тонкой бумаги — и закрыл дверь.

И мы поехали дальше, в Гуанчжоу, покупая по дороге что-нибудь у пассажиров, чтобы утолить голод и жажду. Руки мои больше не дрожали, когда я у всех на глазах отсчитывал деньги. От нашего богатства осталось всего ничего. Было жалко до слез. Почему мы ничего не взяли с собой в дорогу? Как я не сообразил? Тогда не пришлось бы тратить сестрин свадебный подарок. Каким же простаком я был! И представить не мог, что в города рвется такая масса народу. Это стало для меня уроком. В Гуанчжоу мы приехали с сотней юаней в кармане. Было пятьсот, осталось сто.

Однако я окончательно уяснил для себя одну вещь: есть деньги — можно жить. Я усвоил этот урок от того самого бандита, хотя он и не собирался меня учить. Это долгое жестокое путешествие показало мне, деревенщине, что любые средства хороши. В битком набитом вагоне я понял, что такое спрос и предложение.

Выходит, деньги — самое главное, а все остальное — ерунда. Но это же страшно! Что делать тогда крестьянам, которые денег почти не видят? Деньги в поле не растут, сколько горы ни ровняй, в земле ни ковыряйся. В лучшем случае на прокорм хватит. Но это еще счастливчики, у кого есть поля. А у безземельных, хочешь не хочешь, одна дорога — на заработки.

В Китае в деревнях — двести семьдесят миллионов человек, но только сто миллионов живут за счет земли. На остальных — а это сто семьдесят миллионов — ее не хватает. Из них миллионов девяносто работают в местной промышленности, и восьмидесяти миллионам приходится искать счастья в больших городах. Наплыв этой лишней рабочей силы называли тогда в Китае «Слепым потоком». Потом, правда, переименовали в «Народное течение». Хотя «Слепой поток», мне кажется, больше подходит — люди бредут в потемках на маячащий впереди лучик света. Так светят деньги.

Обо всем этом я узнал от прыщавого малого, простоявшего у меня за спиной всю дорогу до Гуанчжоу. Скучно было просто так стоять, вот он и взялся растолковывать мне, что к чему. Звали его Дун Чжэнь. Высокий, худой как щепка; одежда на нем висела как на вешалке. Лицо усыпано гнойными прыщами. Двадцать лет, на три года моложе меня. В общем, урод, но башковитый. Про все знал. Он был родом из небольшого городка на границе с Тибетским автономным округом.