Грешники

И в то же время — я его почти презираю, потому что он позволил сделать это с собой, в то время, как должен был быть сильным, чтобы не позволить самовлюбленной стерве сломать жизнь себе и своему сыну.

Мой Гарик…

Не представляю, как он выжил в этом серпентарии.

Но его боль, даже когда он просто молчит, окатывает меня ощутимыми вибрациями в том месте, где соприкасаются наши плечи.

— Что касается развода, — продолжает он, — то эта тема закрыта. Развода не будет. Скажи Эльмире, что подкладывать своих подруг под моих знакомых — это хуже, чем сутенерство.

Эльмира.

Почему я не удивлена, что ее имя снова всплывает в нашей жизни?

Гарик был прав — она из тех женщины, которые не успокоятся о бывшем, даже если сами выйдут замуж, настрогают детей и заведут трех любовников. Им всегда будет нужен именно тот, один-единственный мужчина, который отказался признать их королевами своей жизни.

— Когда-нибудь, ты все-таки одумаешься, — слова свекрови звучат как приговор. Как будто она заранее знает, что в будущем Гарик как минимум раскается и приползет к ним обеим на коленях. — Ну хотя бы потому, что твоя… неподражаемая жена, очень неподражаемо наставляет тебе рога.

Она резко, трясущими от гнева руками, открывает сумку, достает оттуда конверт, всучивает его Гарику и, «плюнув» в меня на прощанье взглядом, уходит. Отец Гарика семенит за ней, словно потерянный ребенок, который уже и не рад, что его нашли.

Гарик без особо интереса вертит конверт в руках, пока я пытаюсь сделать вид, что наша семейная разборка на глазах всего медицинского персонала — это просто мелочи жизни, которые «всегда случаются».

Что может быть внутри конверта — я лишь догадываюсь.

Свекровь подготовила аргументы к разводу сына?

Постаралась, чтобы он точно не передумал?

— Мне это не интересно, — Гарик безразлично разрывает конверт сперва надвое, потом еще раз надвое, а потом оглядывается, куда бы все это выбросить.

Я утыкаюсь носом ему в плечо.

Наш брак по-прежнему висит на волоске, но мне еще сильнее чем раньше, страшно даже представить, что у меня не будет даже этого — его плеча, его запаха, его уверенного ровного голоса.

— Давай поедем в Париж, когда Марусе станет лучше? — Почему именно Париж, и почему я говорю об этом именно сейчас — не понимаю. Может, подсознательно помню, что это — столица любви, и там особенно хорошо в теплое время года или ранней осенью, когда Елисейские поля только-только начинают желтеть. — Будем есть круасаны с клубникой и «Рокфором», пить холодное шампанское и не вылезать из постели.

Гарик обнимает меня за плечи, и от силы его рук меня снова пробирает приятная дрожь.

Он худой и изможденный, но все равно сильный, как будто в этих жилистых руках хватит мощи удержать нашу едва-едва живую семью.