Шепот гремучей лощины

– Нельзя идти ночью, – сказал Сева и тронул Митяя за плечо. – Слышишь? Мы пропадем, если пойдем в темноте.

– А если не пойдем, – Митяй дернул плечом, – пропадет мой батя! Так что ты смотри, блондинчик, решай сам. Можешь остаться с ней, – он кивнул в сторону притихшей, поникшей Сони, – а мы с Горынычем пойдем вперед. Партизанский отряд на том берегу. Я знаю.

На том берегу… На том берегу чего? Вот этого месива из снега, грязи и болотной жижи?..

– Здесь должна быть гать.

Митяй говорил уверенно, вот только Сева понимал – нет в нем никакой уверенности, если лишь отчаянная надежда на фарт. Тот самый фарт, который до сих пор позволял его отцу оставаться в живых.

– Нет тут никакой гати, тут кругом топь!

– Оставайтесь! – процедил Митяй сквозь стиснутые зубы. – Оставайтесь, а я пойду.

– Ему нужно к врачу, – сказала Соня тихо, но твердо. – И как можно скорее.

Значит, не останется, попрется следом за Митяем. Она думает, что от нее хоть что-то зависит! Дура! Он, Сева, тоже думал, что может решить, помочь и спасти. Если бы вернулся тогда, если бы не подчинился тому свербящему, невесть откуда взявшемуся чувству неизбежности, возможно, Таня сейчас была бы жива. Но он послушался, и Тани больше нет. А если ее нет, то чего бояться ему?

Нет, он не влюбился и не прикипел душой, как сказала бы тетя Шура. Он просто не исполнил свой долг, данное обещание не исполнил. И теперь с этим как-то придется жить. Или умереть, что по сути одно и то же.

Первым ушел под воду Митяй. Ступил на кочку, которая оказалась вовсе не кочкой. Был Митяй – нет Митяя…

Сева бросился вперед, одновременно придерживая Соню.

– Не лезь! Стой, где стоишь!

Она замерла. Надолго ли? Он не знал. Как не знал, что сейчас делать. На месте кочки образовалась черная полынья. Где-то там барахтался Митяй. Одежды на нем много, а еще боты… Долго не продержится, уйдет на дно. Если у этого гиблого места вообще есть дно.

– Палку! – закричала Соня. – Сева, протяни ему палку!"

"Только сейчас он вспомнил про осиновый кол, который использовал вместо посоха, упал на брюхо, выкинул вперед руку, закричал:

– Митяй, хватайся!

Хорошо, если услышит. Хорошо, если остались силы схватиться за протянутую палку.

И услышал, и сил хватило.

– Тяни, – прохрипел Митяй, сплевывая болотную жижу.

Сева потянул. Какое-то время казалось, что трясина ни за что не отдаст свою добычу, а потом дело сдвинулось с мертвой точки. Митяй хрипел, барахтался, полз. Сева хрипел, барахтался, тащил. Соня тоже тащила. Словно это могло помочь. И только Горыныч стоял в сторонке. Одна голова его вглядывалась в ставший уже темнотой туман, вторая косилась на неподвижного дядю Гришу, а мертвая щелкала челюстями. Звук получался мелкий и дробный, как перестук кастаньет.