Миф. Греческие мифы в пересказе

Психея самозабвенно лопала за обе щеки, а незримый хор пел нежные баллады и гимны человеческой любви.

Насытилась наконец. Превосходное тепло и довольство наполнили ее. Если растолстеет, как чудище, — пусть.

Свечи взлетели над столом и повели Психею обратно в опочивальню. Мерцавшие факелы и неяркие масляные лампы погасли, и комната погрузилась в почти полную тьму. Незримые руки нежно подтолкнули ее к кровати, сняли с Психеи шифоновое платье. Нагая, улеглась она меж атласных простыней и закрыла глаза.

Мгновение спустя охнула от неожиданности. Кто-то — или что-то — забрался в постель рядом с ней. Она почувствовала, как этот кто-то бережно привлекает ее к себе. Психея уловила сладкое теплое дыхание. Кожа соприкоснулась с чьим-то телом — не звериным, а мужским. Мужчина был безбород и — это она поняла, даже не видя его, — красив. Не могла она разобрать даже очертаний, лишь ощущала его жар и юношескую упругость. Он поцеловал ее в губы, и тела их сплелись.

Наутро постель была пуста, и прислужницы-невидимки вновь искупали ее. В тот долгий день она собралась с духом наконец и начала задавать им вопросы:

— Ну как же… здесь, твое высочество.

— А здесь — это где?

— Далеко оттуда, но рядом с тем, что поблизости.

— Кто хозяин этого дворца?

Ни единого прямого ответа. Психея не настаивала. Понимала, что находится в зачарованном месте, и чуяла, что ее служанки — рабы его правил и требований.

В ту ночь, в полной темноте, бесподобный юный мужчина вновь пришел к ней в постель. Она попыталась заговорить с ним, но он прижал палец к ее губам, и голос зазвучал у нее в голове:

— Тсс, Психея. Ни о чем не спрашивай. Люби меня — как люблю тебя я.

И постепенно, с ходом дней, она осознала, что очень прониклась к этому незримому существу. Каждую ночь они предавались любви. Каждое утро она просыпалась, а его рядом не было.

Дворец оставался столь же великолепным, и не находилось ничего, что ни сделали бы для Психеи ее прислужницы. Чего б ни пожелала она — все получала: лучшую еду и питье — и лучшую музыку, что сопровождала ее повсюду. Но до чего же долгие, одинокие дни тянулись между вечерами восхитительной любви, до чего тяжко было Психее коротать время.

«Чудищем», с которым она спала еженощно, как вы уже, наверное, догадались, был бог Эрот, чья стрела вынудила его самого влюбиться в Психею, и любовь эта теперь лишь умножилась — после стольких ночей совместного блаженства. Оракул не ошибся, сказав, что Эрот — тот, чьей силы боятся все боги, ибо нет такого олимпийца, кто не был бы хоть раз повержен Эротом. Возможно, он все же чудище. Но умел он быть и чувствительным, милым, а не только жестоким и капризным.