Пограничник. Том 1: На афганской границе

Машко давить его не стал, и вместо этого обратился к Бодрых. Тот, не зная, куда деваться, выдал почти все, что происходило к концу марш-броска. Припертый к стенке Бодрых, в конце концов, согласился, что вел себя неподобающим образом.

Потом даже признался, что подговорил Мамаева выманить меня среди ночи в уборную, а Сергу и Сеньку Лопина — подкараулить меня там, чтобы надавить. Даже дневальный оказался тут замешанным.

Машко при этом с каждым сказанным сержантами и солдатами словом мрачнел все сильнее и сильнее.

— Так… Ясно… — проговорил он наконец. Потом отошел к старшине, пошептался с ним. Вернувшись, продолжил: — Ты, Бодрых, залетел как надо. Тебя б за такое, по-хорошему, на губу кинуть. Что б ты посидел там, да подумал о своем поведении.

Бодрых аж побледнел от страха.

— Но к вашему счастью, у меня на новой должности и своих проблем хватает. Потому пойду вам навстречу. Короче, так. Следующие три дня все у меня будете ходить во внеочередные наряды. Включая дневального. О том, что тут случилось — ни слова. Поняли? А что касается вас двоих, — старлей наградил нас с Бодрых строгим взглядам, — еще раз узнаю, что между вами какие-то конфликты — запляшите у меня по-другому. Ясно вам?

— Так точно, — поспешил ответить Бодрых.

Я только поджал губы и промолчал. Видно было, что и Машко самому не нужны были все эти разборки и лишняя головная боль. Раз уж ничего серьезного не случилось, давать делу ход Машко не хотел. Решил разобраться на месте.

Признаюсь, я подозревал, что так будет. Специально бил сержантов и Сеню аккуратно и технично, чтобы, если поймают, меньше было вопросов. План мой сработал, и мы отделались полёглому.

Вот только потом, когда Машко отпустил всех, а Бодрых попросил задержаться, неприятные подозрения зародились у меня в душе. Как говорится: общий враг сближает. А и у Машко, и у Бодрых теперь такой враг был. И это я.

— Ты тоже свободен, Сергей Станиславович, — проговорил Машко старшине, — иди отдыхай.

Прапорщик отдал честь и исчез за дверью. В бытовке остался только Машко и Бодрых. Сержант был бледный как бумага. На лбу его появились крупные капли пота.

— Да не дрейфь, ты, сержант, — сказал Машко и подвинул себе табурет. Снял фуражку и пригладил немного топорщившиеся после сна волосы. Сел, — лучше тоже присядь.

Бодрых растерянно поискал взглядом табурет. Найдя, присел.

— Ты ж знаешь, Гриша, что с тебя спрос большой, — продолжил Машко. — Уж точно побольше, чем с этих салаг.

— Знаю, товарищ старший лейтенант, — виновато сказал Бодрых.

— Да и рапорт твой о переводе все еще у меня, Бодрых. Помнишь?

— Если заверну, останешься тут, на афганской границе, — пробурчал Машко.

— Пожалуйста, — Пискнул Бодрых, — не нужно заворачивать…

— А это все, Гриша, от тебя зависит, — проговорил Машко.