Его нежеланная графиня

— Но ты ведь справишься? — Алес понимала, что ее вопрос звучит по-детски наивно, но с крестьянкой было связано столько надежд…

Альма на секунду прикрыла глаза.

— Госпожа, поймите, я же не всесильна.

Нортман, присутствовавший при разговоре, побледнел. Он гораздо лучше жены представлял, что такое грудная болезнь. Ведь эта зараза забрала у него, как минимум, двух сестер. Даже лекари были бессильны. Но так хотелось верить в невозможное.

— Альма. — глухо произнес он. — Я понимаю, что исход лечения может быть любым. И даю слово, что никаких последствий ни для тебя, ни для твоей семьи не будет. Но Лия, моя единственная дочь… — голос его дрогнул и мужчина резко отвернулся.

Алесия прикусила губу, ей бы и в голову не пришло озвучить столь очевидную вещь. Но если делать скидку на местные реалии — можно понять опасения крестьянки. У нее ведь тоже дети, какая никакая устроенная жизнь. И брать за себя ответственность за жизнь наследницы знатного рода…

— Я сделаю все, что в моих силах, ваше сиятельство, — отозвалась Альма после долгой паузы. — Но виконтесса в таком состоянии, что даже лечение может оборвать ее жизнь. Шансы на излечение, конечно, есть… Но они очень невелики.

* * *Следующие дни превратились в бесконечную изматывающую борьбу. Алесия давно перестала понимать, утро сейчас на дворе, или ночь. Сон, еда — все сразу стало далеким и неважным. Была только светлая комната и девочка, которую надо поставить на ноги любой ценой.

Альма, несмотря на все свои колебания, всерьез взялась за лечение. И обрубала на корню любые жалобы измученной пациентки. Крестьянка заставляла Лианну полоскать горло едким горьким отваром, раскладывала теплые камни на ее спине, мазала шею медом, растирала ступни колючей тканью.

Когда у девочки начинался жар, она заворачивала ее в мокрую простыню и поила кислой настойкой. Алесия помогала ей как могла. И хоть некоторые процедуры вызывали сомнения, женщина держала свое мнение при себе.

Отдельные травы Альма заваривала в молоке, отчего оно приобретало зеленовато-бурый цвет и становилось на вкус таким мерзопакостным, что даже мед не улучшал положения.

Дважды в день крестьянка поджигала сосновую ветку и обходила комнату, тихо читая на каждом углу заговоры."

"Несколько раз Лианне становилось настолько плохо, что казалось — она не доживет до следующего утра. И тогда Алес укутывала ее в одеяло, прижимала к себе и укачивала, как маленького ребенка, уговаривая потерпеть еще совсем немного.

Нортман, когда ему удавалось просочиться мимо бдительной Альмы, тоже просиживал у постели дочери целые часы. И терзался от собственного бессилия. Он бы не задумываясь обменял свою жизнь на ее. Жаль, что это было невозможно.