Граф и гувернантка

– Что вы ей сказали?

– Кажется, что-то о погоде, о том, что в свободный день у нее есть свои дела, – Гренби откашлялся. – Кажется, она поняла, что я не собираюсь ее выдавать.

– Не сомневаюсь, – мрачно кивнул Дэниел. – Но она, должно быть, решила, что все равно лучше уйти, чтобы никого не подвергать опасности."

"Дэниел не знал, что именно слышал дворецкий о происшествии с двуколкой – наверное, как и все остальные, считал это делом рук Рамсгейта, но Энн, очевидно, что-то заподозрила. К тому же было ясно, что злоумышленника совершенно не волновало, что он может причинить вред кому-то еще, кроме нее, а она никогда не позволила бы себе рисковать жизнью и здоровьем своих воспитанниц или… его жизнью.

Дэниел на мгновение прикрыл глаза. Должно быть, она полагала, что защищает его, но если с ней что-нибудь случится… Это его попросту уничтожит.

– Я найду ее, – пообещал он дворецкому. – Будьте уверены.

Энн испытывала одиночество и раньше, а если точнее, последние восемь лет ее жизни были пронизаны этим чувством, но сейчас, съежившись на жесткой кровати пансиона, в пальто поверх ночной сорочки, чтобы хоть как-то согреться, поняла, что еще ни разу не оказывалась в столь отчаянном положении.

Может, следовало отправиться в какую-нибудь деревню, там не так опасно, но в Лондоне проще затеряться: людные улицы большого города поглотят ее, сделают невидимой. Но эти же улицы могут разжевать и выплюнуть.

Здесь не было работы для таких, как она: леди с ее слишком грамотной речью не работают швеями или продавщицами. Энн вдоль и поперек прошла улицы, соседствующие с ее новым жилищем. То был относительно респектабельный район, втиснувшийся между торговыми заведениями для среднего класса и жуткими трущобами. Она заходила во все заведения, на дверях которых висели таблички «Требуется…», и даже в те, на дверях которых таких табличек не было, и везде ей говорили, что у нее слишком нежные руки и чистые зубы. Мужчины похотливо таращились на нее и со смехом предлагали работу совсем иного рода.

Без рекомендаций Энн не могла претендовать на должность компаньонки или гувернантки в благородном семействе, а те драгоценные рекомендательные письма, что она хранила как зеницу ока, были на имя Энн Уинтер, называться которым она больше не могла.

Энн подтянула ноги к груди, уткнулась лицом в колени и крепко зажмурилась, чтобы не видеть эту комнату, не видеть, сколь убого выглядели ее пожитки даже в таком крошечном помещении, не видеть промозглую ночь за окном, но более всего – не видеть себя.

Она опять лишилась имени, и это причиняло такую боль, словно в сердце воткнули острый зазубренный осколок. Каждое утро она просыпалась с тяжелым, леденящим душу страхом, и ничего не могла с этим поделать.