Святой Грааль

Наконец завизжал тонко и жалобно, словно ему защепило лапу или еще что-то дверью, повернулся и с разбега кинулся головой вперед через окно.

Томас проводил взглядом мелькнувшие пятки, с уважением покачал головой. Он бы так прыгнуть не сумел, все-таки два пуда доспехов, да и собственный рост и вес что-то значат, а монахам хорошо — легкие как кошки, хоть с крыши бросай их на каменный двор — перевернутся на все четыре, отряхнутся и снова побегут на крышу, где уже другие коты вопят на луну!

Олег шумно вздохнул:

— В каждой стране, в каждом племени свои ритуалы… Как не воевать бедным людям?

— Язычники, — осудил Томас сурово — Христос для того и придумал одни ритуалы для всех, чтобы не дрались.

— Да, но пока его ритуалы не принял весь мир, держи уши на макушке. А то, неровен час, невзначай такое сотворишь, что и на голову не налезет! А людей забижать нельзя, даже язычников.

Они доели и допили уже в молчании, встревоженные. Солнце стояло высоко, но Олег посмотрел по сторонам, предложил уйти от греха в комнату, которую им отвели для отдыха. Там за запертой дверью можно передохнуть, поспать, дождаться утра… Томас взглянул остро, Олег уловил тщательно скрываемый страх, и у самого словно железной рукой сжало сердце. Утром должны прибыть два бойца, с которыми предстоит сразиться. Сейчас гости отдыхают с монастырской челядью лишь потому, что бойцы в отлучке, но к утру поспеют. Попробовать среди ночи тайком вывести коней и ускакать?

Они были в широком коридоре на полпути к своей комнате, когда внезапно из узкой щели в стене выметнулось серое, шершавое. Олег судорожно выхватил нож. Веревка, задев его петлей, мигом обвилась вокруг блестящего туловища рыцаря, намоталась в три ряда. На конце был камень с кулак размером, он напоследок трахнул по железному животу. Томас смотрел ошеломленно, не сразу сообразил, что его дергают, куда-то пытаются тянуть, как бычка на веревочке. Он ухватил за веревку обеими руками, дернул к себе.

Деревянная стена с треском разлетелась вдрызг, рассыпая щепки и комья сухой глины. В облаке желтой удушливой пыли под ноги Томасу и Олегу выкатились трое обнаженных до поясов монахов — жилистых, смуглых, в странных женских юбках. На плоских решительных лицах горели черные, как терн, глаза, все трое были поджарые, без капли жира. Они крепко вцепились в веревку, один даже намотал ее на кулак — огромный, как у новорожденного англа или славянина.

Томас сдвинул в недоумении плечами, он все еще не разумел чужих ритуалов, осторожно уронил веревку на пол, где лежали оглушенные монахи, обошел их по дуге, с Олегом ушли в отведенную им комнату.

Монахи еще долго оставались в груде щепок и комьев глины, затуманенными глазами смотрели вслед.

Ночью Олег спал неспокойно и слышал, как вздрагивает во сне Томас.