Лихие гости

Стояла у столика, опираясь на него рукой, смотрела на почтительно замершего у порога Ковригу и никак не могла насмелиться произнести первое слово — будто онемела на минуту. Коврига переступал с ноги на ногу, шевелил выцветшими белесыми бровями и закусывал нижнюю губу — это был первый признак, что он не на шутку тревожится.

— Послушай меня, — дрожащим голосом заговорила Любовь Сергеевна, но как только она произнесла эти слова, голос сразу окреп: — Мальчика я оставляю у себя, он мне будет как приемный сын, а с тобой сгинет, пропадет в какой-нибудь драке. Я дам денег, и сегодня же ты уйдешь отсюда, а мальчику скажешь, что ему здесь будет лучше — он тебя должен послушать. Вот деньги…

Взяла со столика заранее приготовленные деньги, протянула их, и Коврига, осторожно ступая по паркету, подошел, распустил закушенную губу в довольной ухмылке и поклонился, принимая деньги:

— Премного благодарен, барыня. А что Мишатки касаемо, я ему не тятя родимый, а так… спопутчик… Поговорю. Правда, парнишка норовистый, да я знаю, чего сказать следует.

Сказал он Мишатке, голову не ломая, просто и ясно:

— Барыня у себя оставить желает. Тебя оставить. Ты, Мишатка, не фордыбачь, а соглашайся, пока не передумала. Со мной долго не протянешь. У меня судьба известная — под забором копыта откинуть, а тебе зачем такая судьбина… Живи, парень, не будь дураком!

Мишатка от столь неожиданного известия растерялся, поначалу даже не нашелся, что сказать — лишь набычился и уперся взглядом в пол. Коврига больше его не уговаривал, молча сидел за столом и наворачивал пшенную кашу, зачерпывая ее из чашки полной ложкой и запивая молоком. Опытный он был человек, Коврига, многое повидал на своем бродячем веку и понимал, что парнишке требуется осознать услышанную новость, примериться к ней. Сам же Мишатка после долгого молчания спросил:

— А чего я у барыни этой делать буду?

— Кататься будешь, — глухо ответил Коврига, продолжая неутомимо запихивать в рот кашу, — как сыр в масле…

Он еще что-то хотел сказать, но подавился, закашлялся, а Мишатку в это время прибежавшая горничная позвала наверх, к барыне.

Любовь Сергеевна, едва лишь Мишатка появился в дверях, бросилась к нему, обняла, опустившись перед ним на колени, и заплакала, приговаривая бессвязно:

— Мальчик… Мальчик мой, родной… Оставайся, оставайся, милый, ты мне нужен…

Руки у нее были мягкими и теплыми, голос прерывался от волнения, слезы, которые капали на лицо Мишатке, были горячими, и он, сам не понимая, что с ним происходит, тоже заплакал…

Коврига ушел из имения в тот же день, даже не обернулся, когда пересекал липовую аллею, и только длинный его посох вскидывался выше и чаще, чем обычно.