Господин следователь. Книга девятая

Если бы во время расследования он был в городе, я бы его допросил, как свидетеля. Но коли он, со своей бурлацкой артелью где-то по Волге, или Шексне бродил, так и спроса нет[1]. На заседание суда парня обязательно вызовут, а что еще?

Впрочем, раз человек пришел, с кулаками на меня не бросается, поговорить с ним можно. К тому же — парню сейчас очень тяжело. В одночасье узнать, что потерял жену, а мать оказалась убийцей — совсем плохо.

— Пойдем ко мне, — кивнул я на дверь.

В кабинете я усадил парня на стул, уселся рядом и спросил:

— О жене с матерью кто тебе рассказал?

— Так мне весточка еще в дороге пришла, когда в Вытегре стояли, — хмуро ответил Павел. — Я бы сразу вернулся, так куда? Артель-то не бросишь. Я ж за коренника нынче, а нас двое, коренников-то, хотя трое должно быть. Батя приболел, не может лямку тянуть. Дождался, когда баржу на буксир не взяли, тогда и вернулся. А тут соседи, потом я к господину приставу сходил, он все и рассказал. Ну, к мамке, в тюрьму сходил, сорочку чистую да хлеба с медом носил, она все и рассказала. Прощения просит.

— И что скажешь?

— Так что говорить-то? — вздохнул парень. — Поперву-то серчал — как же так, родная мать мою Катьку утопила? И в тюрьму идти не хотел, на свидание. К батюшке на исповедь пошел, а он мне — жену не вернуть, а мать, она мать и есть. И не судья ты ей. И матери, ей сейчас самой тяжело, но хужее будет, ежели сын от нее отвернется. Сходил, послушал, но легче-то все равно не стало. Я ведь и мамку любил, и жену любил. Как жить-то теперь?

Павел замолчал, а я мысленно похвалили того батюшку, который беседовал с сыном убийцы.

— Вот, скажите мне, господин следователь, а надо было мамку в тюрьму сажать? Утонула Катька, утопили ее, какая разница? Катьки-то уже нет, а теперь, почитай, что и мамки у меня нет.

— А сам-то ты, как считаешь? — ответил я вопросом на вопрос. Потом, не дожидаясь ответа, сказал: — Павел, могло бы и так случиться, что жену твою посчитали бы утопленницей. Ты бы вернулся, матушка твоя — Ангелина Никодимовна поохала бы — мол, не уберегла. Могло бы такое быть?

— Наверное, — пожал Павел плечами, а я подумал — не наверное, а точно, так бы оно и было. Утонула баба, бывает. Может, и не стоило мне в тот раз чрезмерную въедливость проявлять? Не дал бы задание Федышинскому сделать вскрытие, осмотреть желудок, положил бы дело в архив, как самоубийство.

— Как сам-то считаешь — открылось бы все потом?

— Может и открылось бы, а может и нет. Не открылось бы, жил бы я с матерью. А открылось бы…

Павел махнул рукой, давая понять, что неизвестно, как бы оно все было. Но все-таки, заметно, что мать Пашке жалко.

— Павел Михайлович, — заговорил я официальным тоном, — не стану я вам читать мораль — мол, ваша мать совершила преступление и должна быть наказана. Вы человек неглупый, сами знаете.