Господин следователь. Книга четвертая

Дворецкий (не прежний, а новый), пытался объяснить — мол, барыня отсутствует, а господа офицеры не принимают никого, но его попросту отстранили с дороги и поднялись на второй этаж, в Малую гостиную.

Дождавшись, пока наши шинели и фуражки не утвердят на вешалке, исправник сказал слуге:

— Пойди-ка братец, скажи молодому барину и его друзьям, чтобы они были готовы нас принять через… — Посмотрев на настенные часы, Абрютин на секунду задумался, потом решил: — Пожалуй, трех минут им хватит. И пусть в одной комнате соберутся.

— Хотя бы пять, — вступился я за Сомова-младшего и его приятелей. — Может, отдыхают они? Как-никак, раненые.

— Ладно, пусть пять минут, — смилостивился Абрютин. Укоризненно посмотрев на меня, Василий Яковлевич сказал: — Не раненые они, а изувеченные. Вот, если бы вы им огнестрельные ранения нанесли, я бы так и сказал…

— Ну, как сумел, — сделал я обиженный вид, а исправник усмехнулся.

Над «ранеными» офицерами всю ночь колдовали доктора местной больницы. В принципе, ничего смертельного — один сломанный нос и две челюсти. Правда, у Сомова-младшего челюсть оказалась сломана в двух местах.

(Нюшка, узнав о травмах, предложила им передачку принести — мешочек сухариков. Она у меня добрая девочка.)

У всех троих эскулапы диагностировали сотрясения мозга. Но насколько серьезные, сказать не могу. Томографию-то никто не делал, все на глазок. Жаль, Федышинский, в земской больнице не служит, он бы точнее сказал. Но мы с исправником пока не тревожили господ офицеров, давая им возможность отлежаться и встать на ноги.

Проводив взглядом дворецкого, Василий Яковлевич озабоченно сказал:

— Главное, чтобы они с горя не застрелились. Отписывайся потом.

— Что уж за горе-то такое, — хмыкнул я, вспоминая свое спортивное прошлое из того мира. У кого из боксеров не бывал ломан нос? Иные даже к врачу не обращались. Челюсти, разумеется, хуже. Увечья болезненные, придется питаться одними кашами.

— Позорище. Мало того, что втроем пошли бить одного гражданского чиновника, так еще сами и схлопотали, — покачал головой Абрютин. — У нас полку за такое сразу бы на суд чести угодили… Нет, за такое даже на суд никто бы не позвал — слишком благородно, а только вызвали бы к командиру полка, а там бы сказали — собирайте манатки и проваливайте.

Не думаю, что в полку, в котором служил когда-то исправник (надо бы хоть спросить в каком именно?) так просто выгнать со службы офицера. Скорее всего, Василию Яковлевичу, офицеру-фронтовику, обидно за нынешнее поколение.

— Ладно, время прошло, — решил исправник. Посмотрев на меня, еще раз спросил: — Иван Александрович, ты точно жалобу подавать не станешь?

Я только рукой махнул. Главное, чтобы господа офицеры на меня жалобу не написали.