Город пропащих

Дома у нее он, отчего-то совершенно разбитый и опустошенный, словно прожил столетнюю жизнь, пошел в ванную и встал под ледяной душ.

Ему показалось, будто он слышит голос девушки. Он напрягся: да, она, видимо, говорила по телефону.

Тогда, не выключая воды, Федор ступил на коврик и, сам не зная, зачем делает это, приложил ухо к двери.

Светлана опять плакала, повторяя, как в бреду, невидимому собеседнику:

- Он - жадный, выживший из ума старик... Представляешь, отдал все музею? Не знаю, как мама могла... Трясся над каждой копейкой... Нет, нет, все решено. Бесповоротно...

Федор обругал себя негодяем и отошел от двери. Ажурные пузырьки от душа пенились у него на груди и плечах. Он думал о девушке, о странностях родственных связей, и желание остаться с ней на ночь медленно умирало у него в душе. И он не мог понять почему.

Ефрем Борисович уезжал в Англию, и отъезд этот можно было окрестить однозначно: побег.

Он бежал в Англию. Так ему посоветовали, а скорее, приказали, чтобы не путался под ногами, не раздражал бывшего патрона, дал умным людям, которые давно приглядывались к всесильному Китайцу, время поразмышлять и понаблюдать за его деятельностью и связями, когда тот в спокойном состоянии.

Он еще понадобится - так ему сказали в "Золотом руне" двое ряженых под девятнадцатый век "авторитетов", чьи имена Раздольский, скорее всего, не узнает никогда. Но зачем ему их имена? Меньше знаешь, дольше живешь.

Конечно, теперь он выложил все. Раскололся полностью, как сказали бы его бывшие подзащитные. А ведь его не вынуждали на это, не задавали прямых вопросов, не лезли в душу с намеками.

В респектабельной обстановке элитного клуба он впервые ощутил себя подследственным, который в ожидании неминуемого наказания одержим паническим желанием скостить срок и потому вываливает "гражданину начальнику" всю подноготную.

Ефрем Борисович не узнавал свой голос - заискивающий и жалкий; он чувствовал, что у него угодливый взгляд, а спина непривычно горбится.

После беседы он был похож на спущенный детский шарик. Сморщенная резинка, тряпочка.

Его похвалили за толковый рассказ.

- Вот только... - Лысый смотрел на него ласково, как добрый доктор на трудного больного. - Два вопросика, Ефрем Борисович... Один, можно сказать, основной, а второй - так, мелочевка. Может, мы его и опустим.

При этом он взглянул на Бородатого, и тот согласно кивнул.

- Общество у нас цивилизованное, - продолжал Лысый, попивая чаек и не забывая прихватить птифурчик из фарфоровой корзинки. - Законов всяких умных полно. Нам бы с вами, так сказать, между собой закончик принять. Ну, скажем, о разделе прибылей. Дело-то нешуточное закручивается. Кто-то рискует, кто-то среди заграничных пейзажей купоны стрижет...

- Да, да, - закивал Раздольский... - Это, конечно, я понял...