Горячий угон

– Да мне плевать, где ты что возьмёшь! – заорал Дзюра так, что брызги слюны долетели до лица дневального, а в казарме кто-то зашевелился и скрипнула кровать. – Или делай, что говорят, или вешайся!

– Как «вешайся»? – оторопел Гаврин. Он же так подробно и доходчиво все объяснил, любой человек должен его понять. Но Дзюра не понимал. Почему?!

Он внимательно всматривался в лицо старослужащего, но видел перед собой лишь тупую свиную морду.

– Так и вешайся! – орал Дзюра. – Можем сами тебя повесить! Знаешь, сколько «духов» мы в петлю отправили?!

Кругом клубился и сгущался зыбкий туман. Родин и Кириллов, будто по условному сигналу, подошли вплотную, зажав Гаврина в плотное полукольцо. Родин поднял за ножку увесистую табуретку, Кириллов намотал на руку ремень, чтобы бить пряжкой. Они угрожающе сопели, обдавая его нечистым дыханием. У них вместо лиц тоже оказались свиные рыла.

Гаврош спокойно воспринимал, когда его заставляли делать грязную работу вместо боевой подготовки: в конце концов, он привык к грязной работе. Он не обижался на оскорбления и побои – оскорбления не затрагивали его глубоко спрятанных чувств, а удары не пробивали мышечный корсет, можно сказать, что он их не чувствовал. Но когда он, по-человечески, объяснил свои сложности, а «деды» не поняли, как будто он говорил на другом языке, – это выбило его из колеи привычного мироощущения. А загадка разрешилась просто: оказалось, что он объяснял свои трудности трем свиньям! Которые, на полном серьезе, грозят его повесить! А свиньям объяснять что-либо бесполезно, с ними нужно поступать иначе, как он и привык…

Сильная рука схватила за загривок Родина, вторая поймала в локтевой сгиб шею Кириллова.

– Трах! – звук от удара лбами был немногим тише, чем грохот упавшей табуретки. Потом мягко повалились на пол два обмякших тела. На ближайших кроватях поднимали головы разбуженные солдаты.

У Дзюры отвалилась челюсть, он попятился, но Гаврош прижал его к стене и уперся предплечьем в горло так, что тот захрипел.

– Шерк, – обманчиво-безобидно проскреб по ножнам выхваченный штык-нож. Острие уперлось «деду» в грудь, прокололо гимнастерку и кожу, капельки крови выкатились из-под клинка и покатились по животу. Дзюра побелел, задыхаясь, и, как выброшенная на берег рыба, хватал воздух широко открытым ртом. Гаврош освободил горло, и тот жадно задышал.

– Не надо… Не убивай… – скосив глаза на штык, просипел он.

– Так скольких вы в петлю отправили? – совершенно спокойно спросил Гаврош.

– Нет, это я так… Был один, Вещёвкин, но он сам…

– Да, он сам, мы ни при чем, – икая, сказал снизу Родин, но Гаврош ткнул его ногой, и он замолчал.

Кириллов тоже пришел в себя, но рта не раскрывал.