Горечь твоей любви

— А тебе никогда нельзя нервничать, — злая усмешка появилась на моем лице, и я одним глотком допил коньяк.

— Не могу я так больше жить. Сил моих нет. Все, надоело. Понимаешь? На-до-ело.

— Зачем ты так? Мы же были счастливы…

— Счастливы? — переспросил, — ты была счастлива, Кристина?

— Мы были счастливы, когда я забеременела…

— Я задал вопрос и на него надо ответить — да или нет. Остальное не важно.

Мы смотрели друг другу в глаза, видел, как у Кристины начинает трястись нижняя губа.

— Нет, — сам же отвечаю, — ты не была счастлива, так же как и я. И настало время двигаться дальше, уже друг без друга. Ты еще можешь стать счастливой, Кристина, просто не со мной.

— Но я не хочу! Я тебя лишь хочу, — говорит жена и хватает меня за руку холодными ладонями.

Встает со стула и опускается рядом со мной на колени.

— Только не бросай меня, Слава, все у нас будет хорошо. Я обещаю! Я сделаю тебя счастливым. Самым счастливым на свете! Ты станешь папой…

Высвободил руку из ее хватки и положил ладони на лицо девушки, большими пальцами стал ей стирать набегающие слезы.

— Если появится ребенок, то я буду счастлив. Очень. Но он ничего не изменит, Кристина.

— Ребенок должен расти в полноценной семье, ты же сам говорил!

— Говорил. Я в это так свято верил, черт, — взъерошил волосы.

Крис отползла от меня и прислонилась спиной к стене, обхватив колени руками. А я снова закурил."

"— Раньше я считал, что ребенок должен расти ТОЛЬКО в полной семье. Во мне говорили страхи. Я боялся… Боялся того, что не дай Бог, малыш испытает то же самое, что и я. Ты же знаешь, я рос в приюте, а до этого у тетки. Это был кошмар, Кристина. Нас морили голодом, били, издевались. Я как сейчас помню, как воспитательница в приюте ставила нас на соль, просто потому что мы ее раздражали. Нам было по пять-восемь лет, наши колени разъедало до кровавых дыр. А если начнешь жаловаться, то тебя лишали еды и запирали в чулане. Иногда они развлекались, знаешь как? Не кормили нас три-четыре дня подряд, а потом приносили в столовую поднос с горячей едой и смотрели, как мы деремся за нее.

— Слава…, — тихо сказала Крис, по ее щекам катились слезы, — почему… Почему ты никогда об этом не рассказывал?

— Потому что это все в прошлом, — воспоминания навалились, словно каменная глыба, я постарался отодвинуть их подальше.

— И тогда, лежа на жесткой, вонючей кровати, я думал, что у моего ребенка никогда такого не будет. Я был тощим, щуплым пацаненком, который не знал ласки. И лежал, думая о том, какой будет моя семья. У нас же и не было больше ничего, только мечты. Я настолько вбил себе в мозг эти мечты, что не мог мыслить нормально.