Крысиные гонки

Калины не было видно, и стрелять прямо в гущу свалки было, ясно, невозможно; и визжа, кто-то бежал за костром, казалось, прямо на него; и он, помедлив, направил было стволы на встающего миллионерского сыночка, вдруг оказавшегося таким прытким, — но в это время уже бежавший на него Вовчик не то что метнул, а, скорее, толкнул от груди в него своё нелепое орудие, — и попал ему в голову.

Вскрикнув, тот левой рукой, выпустив ложе ружья, схватился за лицо, — и этого Владимиру хватило: он опять в прыжке сбил его с ног. Это было нечто акробатическое, совершенно спонтанное, что-то подобное он видел на соревнованиях по карате-киокушинкай, но повторять никогда не пробовал; но теперь этот акробатический «фляк» он исполнил даже как-то не задумываясь: в прыжке-повороте-падении кувырок в воздухе через правое плечо, с ударом левой стопой в голову с разворота… во всяком случае так делали каратэисты. С координацией всегда всё всегда было нормально; тем не менее стресс, хотя и обострил до предела все его реакции, подвёл: вместо эффектного разящего удара получилась нелепая краказябра, видя которую зрители наверняка разразились бы хохотом, — но тут зрителей не было, все — только действующие лица; и, хотя он, «вертанувшись» в полупрыжке — полупадении в заключение так грохнулся корпусом на землю что от вспышки боли на мгновение вырубился, и на полминуты сбил напрочь дыхание, — всё же он зацепил ногой Шапу, — и тот вновь опрокинулся навзничь.

Подбежавший Вовчик вцепился из всех сил в ствол ружья. Завязалась нелепая, но от этого не менее ожесточённая схватка: Шапа и Вовчик, оба вцепившись в ружьё, катались по траве, стараясь вырвать его друг у друга, а поскольку руки были заняты — пинаясь, бодаясь и даже плюясь друг в друга…

Всё произошло в секунды. Упавший от толчка, как был — с расстёгнутыми штанами, — Калина не успел вскочить. Подкатившийся ближе к нему Вадим, связанный/скованный по рукам и ногам, с окровавленным лицом, внезапно, как гигантская толстая гусеница, сокращаясь и извиваясь всем телом, оказался совсем рядом; он, как червяк вдруг приподнял корпус — и бросил его в Калину, целясь головой ему в грудь.

Толчок опять опрокинул главаря на спину, и тут же гигантская «гусеница» вновь сократилась, приблизившись ещё на пару десятков сантиметров — и второй удар головой, лбом, теменем пришёлся Калине в лицо! Не успев даже попытаться приподняться, он опрокинулся вновь, на этот раз чуть не попав головой в костёр. А страшная разъярённая гусеница тут же оказалась рядом, совсем рядом с его головой; и с каким-то утробным клокотанием вцепилась ему зубами в щёку.

Калина дико закричал, отталкивая от себя окровавленную голову, вцепившуюся в его лицо зубами — и оттолкнул, но при этом Вадим зубами вырвал у него кусок щеки.