Крысиные гонки

А? Или ты зассал? — чёрные глазницы безжалостной маски, казалось, сверлили лицо Шапы.

— Да чё зассал… Ты ж меня не первый год знаешь… Только как ты это всё себе представляешь?

— Да лехко. Вон, Чика с Носом их сейчас всех повяжут — и делай с ними что хошь.

— Скажем, что отведём и отпустим — сами и потопают. Потом порежем, — да свалим в овражке, тут как раз подходящий есть. Километрах в полтора. А там… хули сложного? Ты чо, в деревне свиней никогда не колол?

— Да колол, чо не колол…

— Ну так!.. В чём тада дело? Или тебе их жалко?

— Да чё жалко, при чём тут «жалко»? Только зачем?

— Затем, бля, что — вон, одна уже лежит! И ещё одной Чика по морде резанул. А что один трупешник, что два десятка — разница невелика. И надо этих, новых, кровью повязать. И тебя, кстати, тоже, да, корешок, тебя тоже! Или ты думаешь, я, случись что, всё на себя возьму??..

Шапа непроизвольно отодвинулся, — хотя Калина держал ствол Сайги в сторону, на сгибе левой руки, что там у него было в правой, Шапа не видел, и не стремился рассматривать; могло быть и длинное шило; и крестовая отвёртка, какую, как он знал, Калина любил таскать с собой, изобретательно пряча от шмонов, и на зоне, и, наверное, сейчас.

Ой, попал я, кажись, ой, попа-а-ал… — мелькнуло у него в голове, но даже мысли не появилось включать задний ход, — в принципе, видимо, он внутренне был готов к этому, к предстоящему, уже когда давал согласие Калине на «вступление в дело». Хуже чем было уже не будет, а существовать как существовал до этого в деревне Шапа больше не желал категорически. Любой ценой. Любой.

И потому уже достаточно спокойно воспринял приказ:

— Да. Ты гришь, та шкапа ещё трепыхается? Иди-ка, добери её. Шабером. Ну?

И он пошёл, оставив ружьё Носу; беспрекословно уже пошёл, подсвечивая фонарём в мятую траву; дошёл до тётки — и правда, ещё живая, хрипит что-то, крючится. Быстро, как стараясь побыстрее выполнить неприятную, но необходимую работу; зная, что в спину смотрит Калина и подельники, и сознавая, что от того, как он себя сейчас покажет, будет зависеть и весь его статус в «команде», он достал из самодельных ножен на поясе финку, присев на корточки, оттянул лежащей ничком тётке за жёсткие крашеные кудряшки голову назад, и в два приёма, как свинье, перерезал ей горло, следя чтобы брызнувшая из артерий чёрной струёй кровь не попала на рукав.

Вытер клинок о кофту на рукаве — на спине вся она пропиталась уже кровью; встал, и направился обратно, мельком только взглянув, как у тётки быстро-быстро затряслась голова и напряглись, а потом расслабились вцепившиеся в траву кисти рук. И правда — какая разница, два или двадцать? Надо меняться, что ж. Выбор сделан.