Голубка

Она должна сделать все, что решила, для их общего блага.

Нянечка, принимающая младенца, не показывала удивления или же возмущения. Каждый день приносили им отказников, но редко – в таких богатых, с любовью собранных одежках. Чаще – в казенном выцветшем одеяльце с печатью.

– Королевна просто! – причмокивала нянечка, любуясь вышивкой на пододеяльнике, разглядывая платочки, которые Татьяна Ивановна сложила в остальное белье. – Да это у нас богатая невеста, с приданым…

– Я где-то должна расписаться? – с досадой перебила Татьяна Ивановна. Ей хотелось как можно скорее уладить все формальности и покинуть это учреждение. После пережитых треволнений и бессонной ночи она едва стояла на ногах. Но об отдыхе не могло быть и речи. Ей предстояло увидеться с дочерью, разговаривать с ней. Татьяна Ивановна больше всего сейчас боялась реакции Калерии. Она не знала, чего ей ждать. В проснувшемся роддоме царила обычная жизнь – новая роженица со стонами ходила по коридору, поленышками завернутых малышей несли кормить, в послеродовой палате, где лежало человек восемь счастливых мамаш, раздавался смех.

Калерия лежала в отдельной палате. Сначала Татьяна Ивановна подумала, что дочь спит, но Лера открыла глаза и жадно вцепилась глазами в мать. Татьяна Ивановна почувствовала себя как под прицелом. Она испугалась, что Лерочка сейчас все прочтет по ее глазам. Но выдержала этот взгляд, положила свою руку поверх дочкиной. Лера увидела, что лицо матери измучено бессонной ночью. Обычно свежая, ухоженная и довольная собой, сейчас она выглядела подавленной. Под глазами – темные круги, в углах рта – скорбные морщинки. Ничто не укрылось от быстрого взгляда Лерочки.

– Мама! Она умерла! Они сказали мне, что она умерла! – Лера села на постели, и Татьяна Ивановна тут же сделала движение навстречу. В ее лице, как в зеркале, отразилась боль.

– Да, моя дорогая, я знаю!

Татьяна Ивановна не притворялась, она понимала, как должна переживать свое горе дочь. Однако знала и то, что все проходит. Особенно в 17 лет.

– У тебя были трудные роды. Ребенок слабенький, это бывает…

Татьяна Ивановна держала дочь в своих объятиях и гладила по спине, по голове. Как в детстве, когда та болела.

– Мама, она прилетала ко мне, я видела!

– Что ты, Лерочка, о чем ты?

Татьяна Ивановна с тревогой прислушивалась. Уж не началась ли у дочери послеродовая горячка?

– Я лежала на столе, а в окно билась голубка. Медсестра сказала, что примета плохая, будто кто-то умрет. Я теперь знаю, что это она была… моя малютка…

– Ну что ты такое говоришь? – с мягким укором вклинилась мать. – Комсомолка, и веришь в приметы? Да?

Они плакали обе, держась друг за друга. Плакали каждая о своем.

– Какая я теперь комсомолка, мама… Меня исключат теперь. И пусть.