Голубка

И не у кого было спросить – почему так долго, и почему ничего не сделают для облегчения страданий ее девочки, и почему…

Больница спала. Была глубокая ночь. Чернильное небо за окном равнодушно взирало на терзания супруги генерала.

Она, впрочем, держала себя в руках. Недопустимо позволить себе расслабиться, закиснуть, предаться сентиментальным размышлениям. В голову лезли мысли о Пете, о том, как она сама рожала Лерочку, как утром Петр Дмитриевич, тогда еще капитан Подольский, притащил под окно ведро цветов. Это было перед самой войной.

Нет, неподходящие мысли, Татьяна Ивановна их решительно отогнала. Она обратила внимание, что вдруг стало слишком тихо. Пока она отвлеклась на воспоминания, крики стихли. Теперь ничто не нарушало сонную тишину больницы. Татьяна Ивановна осторожно пробралась по длинному коридору к родовой. Встала у стены, прислушалась. Из палаты доносился писк, наподобие писка котенка или птенца. Звякали инструменты, был слышен плеск воды. Сколько так простояла Лерочкина мать с гулко бьющимся сердцем? Ей самой показалось – вечность. Наконец дверь открылась, вышла медсестра в марлевой повязке. На руках она держала туго спеленатый сверток. Молча стрельнув глазами, медсестра прошествовала по коридору и скрылась за поворотом.

Вышла врач и, увидев мать роженицы, сказала:

– С дочерью все в порядке? – робко спросила Татьяна Ивановна, пытаясь заглянуть в глаза заведующей. Тишина в родовой палате пугала ее. Врачиха взглянула на нее, словно не поняла вопроса. Потом кивнула и пошла дальше. Татьяна Ивановна заторопилась следом.

…Лера не могла понять – спит она или нет. Видит ли она наяву занимающееся за окном утро, или ей только снится. Она слышала, что кто-то настойчиво не велит спать. Чувствовала холодное на животе – это поставили лед в судке, слышала чей-то равномерный голос, бормочущий что-то простое, ясное… Слышала и не понимала. Сознание ускользало от нее, и она только успевала вспомнить, что мучения кончились, и наслаждалась отсутствием боли и покоем. Старая нянечка в белом халате мыла пол и разговаривала с Лерой, называя ее касаткой. И Лера начинала думать, будто она дома и это Лиза моет пол, а она, Лера, больна гриппом и не пошла в школу. И на кухне звякает посуда, и так хорошо, так спокойно.

Липкая усталость тянула ее за собой. Закрыть глаза, провалиться в омут забытья… Ах, кто сказал, что ей нельзя спать, почему нельзя? Спать…

И вот она проваливается в мягкий мутный сон, но сквозь сон, где-то совсем рядом над собой, она слышит стук в окно. Даже не стук, а удар, будто в окно чем-то кинули, а потом уже стук, и ей приходится с трудом выпутываться из сетей сна, чтобы увидеть, кто там стучит и стучит в окно. И она снова слышит голоса. Но как трудно понять – о чем они говорят.