Голод. Одержимые

Только и думаю, как сдерживаться и не отмудохать дуру прям посреди зала, в центре которого она так извивается, крутит упругим задом.

Сводит с ума. Доводит до дрожи. Почему это она для меня так не танцевала. Почему я ни разу не видел, как приподнимается в движении ее грудь, как тело извивается под быстрые симпатичные ритмы дабстепа.

И я бы, наверное, даже успокоился, наслаждался маленькой сиреной, мысленно натягивал во всех позах, но вдруг увидел, как Паша, педиковатый парень, прижимает ее тесно к себе и пытается поцеловать.

Пытается, потому что в следующее мгновение врезается в толпу людей, а я тащу Васю к туалетам. Надо кое-что ей объяснить, после того как порву ей трусы и кончу.

Глава 17. Василиса

В голове отчётливо шумит кровь. Такое ощущение, что я одна из молекул, несущихся по венам, как на американских горках.

Осталось только крикнуть

«Эгей, поднажми, кровинушка! Жми родная».

Больше движения. Больше алкоголя. Больше танцев. Хех… Не пришел. Эта сволочь проигнорировала, что я тут пьяная, разодетая, как шлюха на этом сборище порока и разврата."

"И все лижут глазами мое тело. А я еще поддаю жару. Смотрите, смотрите. Теперь, окончательно свободна. Сомнения растоптаны десятью сантиметрами ненавистной шпилькой. Потому что тот, кого я хочу любить, кого я хочу трахать, от кого я в конце концов хочу ребенка, просто меня кинул! Забил гвоздь в крышку гроба, в котором были наши чувства. Такие дикие, как пламя. Такие острые, как нож. Такие пугающие, как высота. Но с ним… С ним ничего не страшно.

А без него плевать. Просто плевать на все. Знаешь, что, Черкашин — плевать. И даже на то, как член Паши, никогда на меня не реагирующий, начал бухнуть — плевать. И на его руки на моей груди, и даже на язык, что пробрался мне в рот. Плевать! Плевать! Плевать!

Паша? Да кто угодно. Чувства требуют выхода. Эмоции требуют праздника. Собственно, почему бы не подарить немного ласки лучшему другу? Он в отличие от Черкашина не бросит меня. Не растопчет чувства. Не бросит на растерзание врагам, не понимая, что только с ним я буду в безопасности. Только он мой оплот и средневековая крепость.

Но что это?

— Куда? — кричу, цепляюсь руками в мятую, влажную рубашку Паши, словно в игрушку. Не надо отбирать! Я только расслабилась!

Но его уже нет. Он ржет в толпе, а Данила поднимает его на ноги и куда-то тащит. Данила?

Он все еще здесь?

— Ай! — кричу от боли, когда чувствую захвата плеча. И в этом захвате ярость, злость и, конечно, ревность.

Господи, Макар! Макар здесь?!

Его руки с черным плетеным рисунком хвоста дракона, чуть поддёрнутая загаром кожа, его ремень с армейской бляшкой.

Тело трепещет от страха и предвкушения, когда я, еле ковыляя на каблуках, поднимаю взгляд и вижу любимый подбородок. Сжатую челюсть и желваки, так рьяно ходящие на острых скулах.