Халхин-Гол. Граница на крови

Утром конвой приехал, повязал участкового, его помощника и краснознаменца деда Пахома. Про того Гулян тоже вынюхал. Он, конечно, про всех узнал, кто гонит, но не сажать же половину колхоза. Вот на этих людях и отыгрались.

— А для чего ты мне все это рассказываешь? — спросил Гусев.

— Ты слушай, не перебивай. Это еще не конец истории. Гулян посадил участкового и совсем озверел, накатал донос на его жену Машу и дочь. Их тоже забрали. Я не знаю, что с ними сталось, наверное, в ссылку угодили. А осенью секретарь ячейки из города бабу привез гулящую. Уж где он ее надыбал такую, не ведаю, но начала она с молодыми мужиками по сеновалам миловаться, а потом пропала. Гулян говорил, будто выслал ее, чтобы не позорила ответственного работника. Однако люди видели, как он в темноте что-то в лес вывозил. В общем, нашли яму, в которой лежала эта самая Людка с дырой от пули в голове. Шума поднимать не стали, но слух-то прошел. Уже тогда у народа на Гуляна злость была сильная. А зимой пропал и он. Понаехала туча начальства, милиции, следствие учинили, допросы. В общем, замордовали всех, а ничего не добились. Весной, когда я уже в войсках был, мне жена написала, что нашли тело секретаря. Запуталось оно в сетях у самого райцентра. Короче, кто-то грохнул его, да в прорубь и бросил. Течение унесло тело. Власти опять протрясли и село, и деревню, председателя сняли, вместо него из города человека прислали вместе с новым секретарем. А для чего я тебе все это рассказываю? Чтобы знал, не делай паскудство людям. Твое же зло вернется к тебе рано или поздно. Нет, если по закону, то так и должно быть. А когда вот так, как Гулян, это, я считаю, свершился над ним справедливый суд."

"Гусев взглянул на друга и заявил:

— Если бы тебя не призвали, то я был бы уверен, что это ты угробил секретаря.

— И угробил бы, да не пришлось. Но хорош базарить. Ротный идет.

— Где?

— Встать, смирно!

Командир роты вышел из соседней палатки, увидел бойцов, двинулся к ним.

Красноармейцы застегнулись, подтянули ремни.

Ротный встал рядом, осмотрел обоих и спросил:

— О чем речи ведем, товарищи бойцы?

— Да так, о жизни, — ответил Сергушин.

— О жизни, говоришь? Так вот, довожу до вашего сведения, товарищи красноармейцы, что батальонный комиссар Ефремов очень заинтересовался вашими беседами и приказал мне обратить на вас повышенное внимание. В роте есть люди, которые постоянно информируют его обо всем, что у нас происходит. А вы допускаете критику советской власти. Чем это может обернуться, понимаете?

Гусев вздохнул и ответил:

— Трибуналом.

— И сроком. Так что поменьше разговоров, а лучше вообще прекратить их.

— Это что ж, товарищ капитан, теперь и слова проронить нельзя?

— Можно. Надо только знать, что за слово.

— Ладно, будем хвалить нашу партию, ведущую нас в светлое будущее.