Глубокое течение

Когда начало смеркаться, Женька и Татьяна вышли из болота. Молча походили по лагерю, посмотрели на пепелища землянок, повздыхали, вспомнив, какие они были уютные, их землянки — словно родной дом. Попробовали сосчитать кровавые пятна на земле, но скоро сбились со счета.

— Ишь, гады, всех убитых забрали. Ну, все одно, им не выйти из нашего леса. Павел Степанович с отрядом уже недалеко. Дорого им обойдется наш лагерь. Долго будут помнить. А что захватили? Пепелища. Правда, и нам тяжело будет. Сколько боеприпасов погибло… Но ничего… Ничего… — Он задумался, потом вспомнил: — Да, мы же ночью самолет будем встречать! Таня! Эх, черт! Я и забыл совсем. Пошли быстрей! Ну и денечек сегодня! — Он поднялся (они сидели около огня), но, о чем-то вспомнив, снова сел. — Таня, перевяжи мне ногу. Понимаешь, осколком мины ударило, когда я к вам лез. Голенище пробило и тело задело. Тогда не болела, а сейчас разболелась.

Она начала делать перевязку.

Рана была неглубокая, но загрязненная. В сапог натекла кровь и запеклась там. Портянки и штаны слиплись. Татьяна разрезала сапог, тщательно промыла рану спиртом и залила йодом. Делала это она все не торопясь. Впервые ей приятно было делать перевязку.

Ее охватила горячая нежность, ощущение близости Жени. Очень хотелось прижаться к его груди. А потом сидеть вот так всю ночь, слушать тревожный стон покалеченных сосен, взволнованные удары его и своего сердца и молчать, забыв все муки и ужасы.

Возможно, что и Женька думал о том же, так как он долго молчал, прислонившись плечом к стене, а потом тихо спросил:

— Таня, скажи мне, почему ты вернулась?

Она совсем не ожидала такого вопроса и не знала, как на него ответить. С минуту она помолчала, потом посмотрела на него, освещенного красным светом пожара. Он ждал ответа.

— Не могла я покинуть тебя… Я же думала, что ты атаку будешь отбивать.

— Да, если бы они быстро пошли, пришлось бы.

— Ну, вот видишь… Какие ж были бы мы друзья, если бы покинули один другого…

— Тебе нельзя рисковать, Таня… У тебя — муж, сын. Ты должна беречь себя для них. С кем останется Витя?

Татьяна выпрямилась, укоризненно посмотрела на него и с обидой ответила:

— Я пришла сюда не для того, чтобы спасаться от смерти. Я пришла бороться, мстить врагу, а не беречь себя для мужа. Стыдно тебе говорить так… Да и вообще ты — дурень, — она усмехнулась. — Боже мой, какой ты дурень! Весь лагерь давно уже знает, что никакого мужа у меня нет и не было и что Витя не мой сын. Это еврейский мальчик, которого я взяла на дороге, когда шла с запада. Его мать эсэсовцы убили на моих глазах. Я и сказала всем, что это мой…

Он не дал ей кончить. Быстро наклонился, схватил ее руки и больно стиснул их.

— Почему же ты не сказала этого раньше?

— А разве сейчас поздно?

Он сильнее сжал ее руку.