В глубине Великого Кристалла. Все произведения цикла

– …Раньше-то нашего народу было в сто раз больше, не в пример нынешним временам. Только на нашей Малой Мельничной улице в каждом подполе да в каждой кладовке кто-нибудь обитал… И было, значит, у нас любимое местечко, на задах огорода лавочника Ознобишина, у старого колодца… Лавочник, надо сказать, хороший был мужик, не то что ваш Лошаткин… (Компания бурно возмущалась: “Какой же он наш?!” Пим-Копытыч объяснял, что имел в виду не симпатии, а эпоху.) – Ну дак, значит, соберемся у колодца, и тут кто-нибудь и говорит: “А что, братцы и сестрицы, не поиграть ли нам в “барабашки – лунные пятнашки”?” Потому как дело-то всегда случалось при полнолунии… Ну и почему не поиграть? Молодые тогда все были, заводные… И была среди нас косолапая Катька-Топотуха. Наполовину ведьмочка,, наполовину кикимора. И вот однажды…"

"Историю о том, как эта Катька-Топотуха до полусмерти напугала околоточного надзирателя Плюхина, первый раз выслушали с большим интересом. Второй раз – тоже ничего… Но Пим-Копытыч забывался и начинал рассказывать снова. Особенно после того, как даст кому-нибудь подер­жать Потапа, сползает, шебурша валенком, себе под крыльцо и вернётся повеселевший. Тогда ему говорили:

– Слышали, Пим-Копытыч, ты уже про это рассказывал. Сыграй лучше да спой.

Пим-Копытыч не обижался. Брал у Матвея гитару, клал её на носок валенка, ударял по струнам.

Играл Пим-Копытыч совсем неплохо для домового.

– Вообще-то у нас в ходу больше были балалайки. Но мой дружок Яша-Верти-Нос на гитаре очень даже чувствительно исполнял разные мелодии. И меня кой-чему научил… Помер он уже давно, превратился в деревяшку, а я как закрою глаза, так его и вижу – будто наяву… – И Пим-Копытыч пускал со струн сложный цыганский перебор. А потом начинал петь:

Я встретил ва-а-ас, и всё было-ое…

Или:

Бе-е-лой акации гр-о-оздья душистые…

Любил он старые романсы. Говорил назидательно:

– Классика… Всякие там роки-буги-вуги пройдут и сгинут, а это останется навсегда. Потому как берёт за са­мые чувствительные струны души…

Тут с Пим-Копытычем не спорили. Из вежливости. Впрочем, романсы и правда были неплохие. Особенно Варе нравились. Маркони притихал: снимет очки, щурится на костёр и вздыхает.

Пим-Копытыч пел надтреснутым голоском, в котором слышалось шипение, как на древней граммофонной пла­стинке. Но в этом была даже своя прелесть. Будто и правда в траве завели старинный граммофон с жестяным узорча­тым рупором…

А иногда гитару брал Матвей. У него было немало при­думано песенок. И весёлых, и грустных.