Гезат

Несмотря на жарищу, он в своей любимой безрукавке из волчьей шкуры. От обоих сильно разит зверем. У меня есть подозрение, что германский вождь и спит в безрукавке. Впрочем, от нее есть и польза — оводы и мухи, которых возле нас тысячи, если не миллионы, не в силах прокусить лохматую шкуру.

— Можно и так сказать, — уклончиво отвечаю я.

Сигимар достаточно умен и наблюдателен, улавливает по тону моего голоса, что знаю что-то, чего не знает он, поэтому переводит взгляд с меня на наши когорты и опять на меня, спокойного и уверенного, и делает вывод:

— Значит, Цезарь что-то задумал.

— У него всегда много идей, — улыбнувшись, произношу я.

— Он очень опасный противник, не чета другим римлянам, — делится германский вождь.

— Да, лучше воевать за него, чем против, — соглашаюсь я."

"Несмотря на то, что я постоянно ссылаюсь на слова друида из-под Гадеса, сына которого якобы спас и за это получил нужную информацию, мои подчиненные уверены, что я и сам друид, правда, не великий, потому что их судьбы предсказывать не умею. Есть у них и объяснение, почему это скрываю: друид обязан быть друидом. Тебя могут выгнать из касты избранных, если лишишься способностей, или убить, если начнешь использовать их в корыстных целях, но самому уйти нельзя, тем более в гезаты. Друиды не воюют и даже не носят оружие. Они знают, кто и где может на них напасть, поэтому просто не идут туда, или где и как должны погибнуть, поэтому идут туда безоружными: от судьбы не отобьешься мечом.

Сигимар смотрит, как наши передние когорты поворачивают направо, и, разгадав замысел Гая Юлия Цезаря, произносит, ухмыльнувшись:

— Он собирается обойти этих римлян, — кивает на вражеский каструм, — и перекрыть им дорогу в горы! — После чего произносит риторический вопрос: — А успеет ли?! Этим ближе идти.

— А мы здесь зачем, как ты думаешь?! — выдаю я не менее риторический.

— Мы самые лучшие воины, поэтому нам поручают самые ответственные задания! — самодовольно восклицает германский вождь.

Вот за что я люблю германцев, так это за скромность.

Во вражеском каструме тоже поняли замысел Гая Юлия Цезаря. Они погалдели и затихли, будто впали в ступор. Наверное, никак не могли пережить такой большой облом. Уже решили, что враг бежит, что война выиграна, а вдруг оказалось, что все наоборот. Уныние продолжалось минут пятнадцать-двадцать, после чего завыли трубы, призывая к бою. Вскоре открылись ворота, ведущие в сторону гор, и начали выезжать всадники.

Я вытаскиваю вогнанное подтоком в землю рядом с Буцефалом, длинное и тяжелое копье, перекладываю его верхнюю часть влево от конской головы. Специально взял это копье для стычки с вражеской конницей. Германцам и римлянам такие длинные в диковинку, кажутся излишеством, я бы даже сказал придурью.