Измена. Закрывая гештальты (СИ)

Арсений, сжав кулаки, шагает к Сергею со словами:

— Я тебе все давно сказал!

В этот момент я быстро разворачиваюсь спиной к лестнице и киваю Валерии на выход. Сильно пламенея ушами и щеками, дочь моя со щебетанием:

— Ой, мамочка приехала, — рысит ко мне.

И мы вместе сваливаем из этой чертовой обители на всех парах.

— Что это было, Валерия Романовна? — вопрошаю очень тихим голосом, ибо до сих пор им не владею в полной мере от шока.

А тут выясняется, что в наших рядах завелся профессиональный партизан. Лера молчит. Просто сидит, смотрит вперед. И молчит.

Никаких сил выковыривать из ребенка информацию нет.

Еще свежи впечатления от аварии, дождь по-прежнему намекает: «Уважаемые граждане, будьте бдительны!», встреча с Сергеем разбередила в душе все то болото, что уже столько лет не колыхалось и было покрыто ряской.

Мне тяжело. Мутно. Нервно.

Поэтому я решаю для себя, что если секрет образовался, он обязательно всплывет.

Я помню, и про: «мама все знает», и про: «все тайное становится явным». Беспокоюсь лишь о том, как бы ни было поздно.

Но здесь уж как пойдет.

Возвращаемся домой в тишине и, едва зайдя в квартиру, дочь тут же скрывается в спальне.

— Мам, а чего стряслось? — изумляется Костя.

Прислонившись к косяку входной двери, сбросив мокрую куртку и кроссовки, тяжело вздыхаю:

— У твоей сестры появились тайны. Ты знал про Арсения?

Смотрю на сына внимательно, но он не волнуется и взгляд не отводит:

— Кого?

— Есть некто Арсений, учится или преподает в Университете, куда желает поступить Лера. Отношения у них в той стадии, когда она его трогает, а он ее обнимает.

— Фу, мам, избавь от подробностей… — ребенок демонстративно морщится и машет рукой.

— Ладно, пойду сушиться, — ухожу в ванную комнату и даже решаю поваляться в горячей ароматной пене.

Может, хоть чуть-чуть отпустят впечатления прошедшего вечера?

Из такого с трудом достигнутого умиротворения меня выдергивает звонок бывшего супруга:

— Какого черта, Арина! Как ты могла?

Могла я, наверное, много, но знать бы — к чему конкретно эти претензии?

— Роман Николаевич, сбавил тон. Что тебе опять не так, и при чем тут я? О детях, я полагаю, тебе ничего не интересно узнать? Что-то я не припомню, чтобы ты им звонил на этой неделе.

— Прекрати эти свои манипуляции! Как ты посмела так унизить Олю?

Ой-ой-ой.

Какая прелесть.

Я, правда, не знаю как, но я смогла, правда?

— Конкретизируй.

Долгое злое сопение и внезапное:

— Еще скажи, что этот позор не твоих рук дело.

— Какой еще дополнительный позор, Рома?

Бывший долго матерится в сторону, но потом берет себя в руки:"

"— По городу на билбордах в нашем районе, у моей работы, у нашего дома, около нашей старой квартиры висит плакат с Олиной фотографией. Мы с ней гуляли в центре, у Исаакия.