Герметикон

— Наш вождь!!!

Который стоял перед своими панцирниками, видел их верящие, горящие глаза, стиснутые кулаки, слышал их дружный крик и неожиданно понял, что эти люди пойдут ради него на смерть. За родину — да. Против ушерцев — да. Из ненависти — да. Но при этом — потому что верят в него, в Ере Селтиха. В своего командующего.

— Мы победим! — заорал генерал, поднеся к губам рупор. А потом отбросил его в сторону, поднатужился и выдал громовое: — Слово, ребята! Победа будет за нами!

И впервые в жизни Ере удался по-настоящему командирский глас: его услышали и в последних рядах, и на дальних флангах. И ответили дружным:

— Наш вождь!

— За Приоту!

— За землю отцов!

Командующий вскинул кулак.

— Кто ведёт вас?!

— Ере Селтих! — рявкнул в ответ строй.

— Вождь! — прошептал Хильдер.

А где-то далеко-далеко взорвалась первая бомба.

На земле отцов. За землю отцов.

Помпилио резко сел в кровати.

Что разбудило? Звук? Да, пожалуй, звук…

Какой?

Вокруг спокойно. Не полная, конечно, тишина — откуда ей взяться, полной, тёплой осенней ночью в городе, битком набитом военными? — но и ничего подозрительного.

На первый взгляд.

Где-то тарахтит грузовик, за воротами перешёптываются часовые, в сарае шуршат крысы, на втором этаже скрипит кровать и кто-то тихонько стонет, бесстыдно рассказывая окружающим о получаемом удовольствии. По случаю необычной для осени жары окно открыто настежь, поэтому Помпилио слышит всю округу. Тарахтение — едва-едва; шёпот часовых — на грани восприятия; без стеснения орудующих крыс — великолепно; а любовников так, словно они расположились на полу его комнаты. Поганой комнаты, если уж на то пошло: маленькой, недостаточно чистой и пахнущей чесночной отрыжкой предыдущего постояльца. Полковник Ширадо ждал скандала, но дер Даген Тур не доставил ушерцу удовольствия: сухо поблагодарил за гостеприимство, распахнул настежь окно и улёгся спать.

И вот — резко сел в кровати.

Шумов в городе много, но все они привычные, естественные, их недостаточно, чтобы разбудить бамбадао и уж тем более заставить его почувствовать опасность. А она есть — опасность, прячется где-то в тишайшей, наполненной привычными звуками ночи, и нужно как можно скорее её услышать. И Помпилио быстро одевается, продолжая прислушиваться к доносящимся из окна звукам. Тарахтение грузовика, болтовня часовых, скрип кровати, тяжёлое дыхание, шныряющие крысы, тиканье часов — четыре утра, сереющее небо… нет, оно сереет бесшумно. И неохотно. На заре осеннее небо напоминает свинцовую озёрную воду. Нет, не сейчас, сейчас Аласор ещё летний, синий, серым он станет ближе к ноябрю…

Аласор!

Помпилио выходит через окно, поскольку понимает, что уже опаздывает. Нет, не Помпилио понимает — бамбадао.