Герметикон

 — Валентин поправил монокль и замер, всем своим видом демонстрируя, что готов исполнить любую прихоть хозяина хоть здесь, хоть в далёком Линегарте.

Помпилио прекрасно знал эту позу, открыл рот, намереваясь привести слугу в чувство, но передумал. У него не было настроения ругаться.

— Теодор.

— Да, мессер? — Монокль многозначительно сверкнул.

— Упакуй двойной запас болеутоляющего, — негромко произнёс дер Даген Тур.

И камердинер обмяк, растерялся во второй раз за разговор:

— Вы говорили, что с ногами всё в порядке.

— Предыдущее путешествие показало, что серьёзные нагрузки вызывают… нездоровые ощущения, — неохотно ответил Помпилио, возвращаясь к созерцанию трости. — Я требую от тела больше, чем оно может мне дать сейчас. — Пауза. — Но у меня нет выхода.

Валентин тяжело вздохнул, но послушно склонил голову:

— Да, мессер, двойной запас болеутоляющего.

* * *"

"""Восхитительная моя Этна!

Я снова вынужден извиняться за то, что не писал несколько дней.

Я молчал, потому что всё это время мною владело отвратительное настроение. И ещё потому что мне нечего было сказать.

Я получил оплеуху, Этна… Нет, не оплеуху, я получил жестокий удар. Я — хороший алхимик, досконально знаю возможности ""Азунд"" и умею эффективно их использовать, я почти научился управляться с нижними чинами, перестал допускать детские ошибки, путаться в армейском жаргоне и веду себя, как настоящий офицер.

Но я всё равно остался шпаком!!!

Я должен… Я обязан был догадаться, что землеройки устроили грамотную оборону и тщательно пристрелялись к наиболее удобным для расположения наших бронетягов площадкам. И плевать, что ошиблись все: разведчики, Лепке, Аксель… Плевать!

Плевать!!!

Я потерял людей! Две машины! Два экипажа!

Я видел, как взрывались бронетяги…

Я знаю, что ребята не мучились — взрывы были такой силы, что ""Азунды"" разорвало на куски, — но это не важно. Важно то, что они мертвы, а мне остаётся лишь молить святую Марту о прощении.

Они погибли из-за меня.

Ты спрашиваешь, почему я упомянул святую Марту?

Да, Этна, ты права: наша семья никогда не была религиозной, скорее, так сказать, современной, но в последнее время я всё чаще обращаюсь к заступнице. Я не молюсь… ещё не молюсь, но уже разговариваю. Я рассказываю святой Марте то, что не могу открыть Акселю и даже тебе. Прости, Этна, но даже у эпистолярной исповеди, как выяснилось, есть черта. У меня было о чём промолчать, было что скрыть, и сейчас, когда ""всё это"" накопилось, я вижу собеседником только святую Марту. Прости, Этна, прости, но мне нужно не понимание, а прощение. И не от человека прощение, потому что люди, которых я защищаю, моих мучений не понимают — ведь я для них герой; а люди, которых я убиваю, никогда меня не простят. И поэтому я обращаюсь к нашей святой.