Герметикон

Неловкой, потому что прио́тец тоже не получает удовольствия от происходящего.

— Приговор военно-полевого суда обжалованию не подлежит, господин фельдмайор.

— Да, я знаю, — кивнул головой Сантеро. Ему вдруг стало скучно. И ещё ему надоело в этой небольшой, с одним-единственным окном во двор, комнате. Вот ведь странно, ему не стало страшно…

— Мы сообщим вашему командованию о месте погребения.

— Это все?

— Да, — натянуто ответил землеройка. — У вас есть последнее желание?

— И у тебя хватило ума отказаться?!

Уничижительный тон вывел Адама из себя, и алхимик попытался окрыситься:

— А что попросили вы? Папиросу?

— Револьвер с одним патроном, разумеется.

— Хотели застрелиться?

— Ядрёная пришпа! — взревел широкоплечий собеседник. — Даже алхимику с провинциальной планеты нельзя быть таким идиотом! В конце концов, это неприлично.

— Но…

— Я планировал застрелить их, кретин.

— Одним патроном?

— А ты умеешь стрелять из разряженного оружия? Сколько возьмёшь за пару уроков?

— Я…

— Ядрёная пришпа! Ну, почему мне постоянно встречаются люди, которые сначала говорят, а потом думают? Добрый Маркус, ты это видишь?

Человек, с которым судьба свела Адама перед казнью, оказался лингийцем, поскольку Доброго Маркуса он поминал так же часто, как неведомую Сантеро пришпу, ядрёность которой вызывала у алхимика определённые сомнения. Человек был лыс, широк в кости, облачён в удобный костюм путешественника — относительно чистый и совсем не порванный, в отличие от мундира Адама, — и держался настолько самоуверенно, что в его адигенском происхождении не оставалось ни малейших сомнений.

— Тебя когда-нибудь приговаривали к смерти?

— Как?

— Ядрёная пришпа, он ещё и глухой! — всплеснул руками лингиец. — Хочешь поболтать перед тем, как нас расстреляют, или собираешься тихо плакать в углу?

— Нас повесят.

— Тебе дважды повезло, ушерец: ты примешь благородную смерть от пули, а не постыдную от верёвки. Меня нельзя вешать, а раз ты оказался рядом, тебя тоже расстреляют.

Определённый резон в заявлении был, однако числительное алхимика смутило:

— А когда мне повезло в первый раз?"

"— Когда тебя впихнули в мой фургон, — как маленькому, объяснил адиген. — Поговорить со мной перед расстрелом, да ещё и умереть рядом — большая честь для тебя, ушерец. Строчку с твоим именем прочитают лингийские да́ры. Невнимательно, разумеется, так, пробегут глазами, но на эту секунду ты войдёшь в историю.

Сантеро с трудом сдержал стон.

Адам предполагал, что по дороге на казнь он будет молчать, полностью погружённый в собственные мысли, ведь, когда нечего терять, всегда есть, что вспомнить, чему улыбнуться, о ком подумать… Однако присутствие в фургоне лысого спутало карты.