Герметикон

Каменные дома под черепичными крышами, узкие, мощенные булыжником улицы, ратуша на главной площади… Главная площадь носила имя Доброго Маркуса, и на ней стоял величественный собор с высоченной колокольней, отделанный драгоценным ферсайским мрамором и украшенный бесчисленными скульптурами. Немного корявыми, потому что все они были созданы еще в Эпоху Ожерелья, когда люди только расселялись по Герметикону и знали всего девять планет.

Даген Тур не хотел и не собирался меняться, и все ""современные"" постройки — двухсотлетний вокзал, эллинг и склады — располагались за его пределами, не вклиниваясь в привычный облик: ведь лингийцы традиционно предпочитали неизвестному проверенное.

— У них появилось электричество и канализация, но они запрещают въезжать в город на автомобиле.

— Как же ты выкручиваешься? — изумилась Ачива, вспомнив нежную любовь подруги к спортивным машинам.

— Никак, — вздохнула Кира. — Езжу в коляске.

— Запряженной лошадьми?

— Да.

— Ужасно, — покачала головой брюнетка. — Пусть Помпилио заставит их одуматься.

Она плохо понимала реалии жизни в лингийской глубинке, но объяснять что-то или доказывать Кира не стала, просто рассказала:

— Четыреста с лишним лет назад местные приняли закон, требующий от возниц убирать навоз. Штраф — цехин. Возница Помпилио останавливается и убирает точно так же, как любой извозчик или фермер, привезший на рынок овощи. И ты должна понимать, что мой супруг отнюдь не скряга, он может выложить цехинами все улицы и площади Даген Тура, но он понимает, что есть вещи, которые нужно делать.

Несколько секунд Сувар молчала, после чего осторожно поинтересовалась:

— И что?

— Местным нравится, когда на улицах чисто.

— Как это связано с автомобилями?

— Местным они не нравятся.

Ответить понятнее было невозможно.

— Почему ты называешь их местными? — спросила Ачива.

— Раньше называла лингийцами, теперь — местными. — Кира выдержала паузу. — Если все продолжит идти так, как сейчас, скоро я стану называть их нашими. Как Помпилио.

— И станешь настоящей лингийкой.

— Да.

— Ты этого хочешь?

— Мы об этом говорили, Сувар, — напомнила Кира, поглаживая штурвал. — Нет смысла возвращаться к теме.

— Я улетела с Кардонии вскоре после начала войны, но чувствую себя кардонийкой.

— Я не смогу изменить прошлое, но сейчас мы говорим о будущем, — твердо произнесла рыжая.

Тем временем ""Дрезе"" поднялся в безоблачное небо на оговоренную высоту, рация ожила, радист подключил внешние динамики, и кабину паровинга наполнил голос капитана Жакомо:

— Адира, мы в километре над озером.

Кира улыбнулась, бросила быстрый взгляд на подругу и нахмурилась, разглядев в глазах Сувар нерешительность.

— Боишься?

— Есть нехорошее чувство… — протянула светская львица.