Герметикон

Вениамин топором нависал над ними, его хрупкое незнание оставалось единственной стеной, защищающей любовников от смерти — в буквальном смысле слова! — и, возможно, поэтому повторение его имени вызывало у Алоиза и Агафрены чувство запретной болезненно-острой сладости.

— Косули наскучили, сегодня Веня будет убивать людей.

— В Камнегрядке? — удивился инженер.

— В Сочности. Там есть поселения, и от Карузо до ближайшего из них примерно восемьдесят лиг, — уточнила Агафрена. Её не обрадовал неожиданный поворот разговора, но и прерывать его женщина не стала: — Я слышала, как Вениамин обсуждал с офицерами свиты детали. Ещё вчера они выслали вперёд бронетяг с радиостанцией на борту и команду конюхов с лошадьми, а сами отправились на ""Легавом"", чтобы прибыть в условленное место до рассвета.

До которого оставалось ещё несколько часов. Несколько сладких часов посреди ночной тьмы.

Охранники — два вооружённых телохранителя — сидели у дверей губернаторской спальни только лишь в те часы, когда в ней находился Мритский. Агафрену берегли не так тщательно, как Вениамина, к тому же ей не нравилось назойливое внимание вооружённых мужчин, и, оставшись одна, женщина приказала телохранителям покинуть здание. Только поэтому Холю удалось тайком проскользнуть внутрь и наконец-то оказаться наедине с любимой.

Сейчас губернаторская спальня освещалась лишь маленькой лампой на прикроватной тумбочке, и этот свет не беспокоил охрану: все знали, что Агафрена любила читать, иногда проводила над книгой всю ночь, а иногда попросту забывала погасить… Лампу в Карузо скрывал абажур, и его красная ткань превращала слабый жёлтый свет в красный сумрак, в волшебстве которого полуобнажённая женщина у зеркала казалась богиней: нереальной и нереально красивой, желанной до крика, до боли, до нежелания проснуться.

Паутина тонкой шали закрывает правое плечо, но соскользнула с левого, открыв жадному взору Алоиза прелестную тонкую руку и ослепительной красоты грудь с чёрным ореолом и твёрдым соском, который кажется то тенью, то сладкой ягодой. Грудь, сохранившую замечательную форму, несмотря на двух выношенных детей. Эту руку, эту грудь, эту изящную шею Алоиз целовал бессчётное количество раз и в мечтах, и наяву, но не уставал любоваться, и пыл его оставался прежним.

Каштановые волосы распущены, волнующим водопадом бегут по спине, и пряди играют у лица, то скрывая, то обнажая маленький, чуть вздёрнутый носик, изящные губы и огромные, фантастически большие глаза, манящие и сводящие с ума.

Алоиз чувствует, что скоро вновь захочет прикоснуться к любимой, но не торопится, потому что их разговор есть отдых.

— В Сочности власть губернаторов слаба, — продолжила Агафрена, задумчиво изучая своё отражение.