Герцог и я

И сейчас он держит ее в объятиях, она прерывисто дышит и тоже сгорает от желания – оно в ее глазах, во всем теле – о котором она могла только слышать или читать в сентиментальных романах…

Поцеловать ее было для него сейчас равносильно спасению: спасению самого себя, – ибо он взорвется, разлетится на мелкие кусочки, исчезнет… Звучит мелодраматично, утрированно, однако так он чувствовал и мог бы поклясться, что это правда.

Когда он губами коснулся ее губ, поцелуй не был нежным, но не был и безжалостным: кровь так бушевала у него в жилах, что его скорее можно было назвать сгорающим от страсти любовником, нежели просто поклонником.

Наверное, он проявил бы еще больше настойчивости, но Дафна, тоже охваченная возбуждением, не отдавая себе отчета, сама раскрыла рот так, что позволила его языку соприкоснуться со своим, и таким образом Саймон не встретил сопротивления.

– О боже, Дафна, – простонал он, прижимая ее к себе так, чтобы она ощутила, как он ее желает. – Я никогда не думал… Не мог и мечтать…

Это было ложью. Он думал, мечтал и в мечтах представлял себе это во всех подробностях. Но только в мечтах.

Каждое прикосновение, каждое движение их тел усиливало его вожделение, и он понимал, что начинает терять контроль над своим телом. Важным, самым главным было одно: она здесь, у него в объятиях, и он ее желает.

Его руки становились требовательнее и смелее, он пожирал ее рот поцелуями, но этого было недостаточно.

Он ощутил, как ее рука в перчатке нерешительно коснулась его затылка и замерла там. Прикосновение вызвало у него дрожь во всем теле, сменившуюся волной жара, и он еще раз утвердился в мысли, что так дальше продолжаться не может… Он не выдержит.

Оторвавшись от губ, он принялся покрывать поцелуями ее шею, опускаясь ниже, к ложбинке между грудями. Она тихо стонала от каждого его прикосновения, и это еще больше возбуждало его.

Дрожащими руками он дотронулся до выреза ее платья, где под легкой газовой вставкой виднелась грудь.

Смотреть на нее он не смел, поцеловать – тем более, но сдержаться уже не мог.

Замедлив свои движения, он тем самым давал ей возможность остановить его, сказать «нет». Она не сделала этого, не проявила девичьей стыдливости, а, напротив, слегка изогнула спину, словно облегчая ему путь туда, куда он стремился.

И он окончательно потерял голову.

Сорвав легкий покров и отбросив в сторону, он устремил взгляд на то, что ему открылось, и мог смотреть еще дольше, не касаясь ни губами, ни руками, если бы сзади не раздался окрик:

– Ах ты, мерзавец!

Дафна первой узнала, чей это голос, вскрикнула и отскочила в сторону:

– О господи! Энтони…

Футах в десяти от них возникла темная фигура брата. Он приблизился и сразу же ринулся на Саймона, издав какой-то дикий, примитивный воинственный клич.