Моя гениальная подруга

С того вечера отец Нино стал для меня надежной опорой посреди мрака, сгустившегося в моей душе после поспешного отъезда его сына, удостоившего меня одним-единственным намеком на поцелуй, – мрака, который, как я с удивлением осознала, существовал в ней и до того, потому что Лила не отвечала на мои письма. «Лила и Нино знакомы, – думала я, – но близко никогда не общались. И все-таки, как я теперь вижу, они очень похожи: им никто и ничего не нужно, они всегда знают, что хорошо, а что плохо. А что, если они ошибаются? Что такого ужасного в Марчелло Соларе? Тем более – в Донато Сарраторе?» Я не понимала. Я любила и Лилу, и Нино, мне их не хватало, хоть и по-разному, но я испытывала благодарность к Донато, которого ненавидел собственный сын и который уделял нам, детям, столько внимания, а той ночью на пляже Маронти подарил много спокойной радости. Я даже порадовалась тому, что никого из них – ни Нино, ни Лилы – нет на острове.

Я снова начала читать, написала Лиле последнее письмо, в котором сказала, что, раз она мне не отвечает, больше я ей писать не буду. Я все сильнее привязывалась к семье Сарраторе, чувствовала себя сестрой Маризы, Пинуччо и маленького Чиро, который полюбил меня и только со мной не капризничал; мы с ним вдвоем ходили собирать ракушки. Неприязнь ко мне Лидии окончательно сменилась симпатией и любовью. Она часто хвалила меня за усердие, с каким я выполняла любую работу: накрывала на стол, убирала комнаты, мыла посуду, присматривала за ребенком, читала. Однажды утром она дала мне примерить свой сарафан, который стал ей тесноват. Нелле и Донато, которых мы позвали посмотреть, как он на мне сидит, очень понравилось, и Лидия подарила сарафан мне. Иногда мне казалось, что она относится ко мне лучше, чем к Маризе. «Она ленивая и своенравная, – жаловалась она на дочь. – Наверное, я мало ею занималась. И учиться не хочет, не то что ты!» «Ты такая же рассудительная, как Нино, – сказала она как-то, – только ты всегда приветливая, а он такой раздражительный». Услышав это, Донато выпрямился и принялся расхваливать старшего сына. «Нино – золотой парень», – сказал он и посмотрел на меня, как бы ища поддержки; я охотно закивала.

После долгого купания Донато ложился обсохнуть на полотенце рядом со мной и брал газету «Рим» – единственное, что он читал. Меня поражало, что человек, который пишет стихи и даже издал поэтический сборник, не читает книг. Он ни одной не привез с собой и никогда не интересовался моими. Иногда он зачитывал мне вслух выдержки из статей, обращая мое внимание на отдельные факты, которые жутко разозлили бы Паскуале и, например, профессора Галиани. Но я молчала – не хотелось спорить с этим вежливым человеком, который так хорошо ко мне относился.