Моя гениальная подруга

Отцу с сыном надо было высказать друг другу все, что накипело. Вдоволь наоравшись, они пошли в мастерскую и молча принялись за работу, каждый наедине со своим горем.

Некоторое время никто о ботинках не вспоминал. Лила переключилась на домашние дела: ходила в лавку, готовила еду, стирала белье и развешивала его на солнце. В мастерской она больше не появлялась. Рино ходил виноватый и злой. Он взял манеру требовать от сестры, чтобы она наводила порядок у него в шкафу, раскладывала по полкам носки, трусы и рубашки, а вечером, когда он приходил с работы, прислуживала ему за столом. Он постоянно придирался к ней; мог, например, заявить: «Даже рубашку погладить не в состоянии, идиотка». Она пожимала плечами и, не возражая, гладила рубашку еще раз.

На самом деле Рино вел себя так не со зла. Ему было плохо, и он неуклюже, как умел, пытался вернуться к прежней жизни. В хорошие дни, например в воскресенье утром, он подлизывался к Лиле, то неловко шутил, то оправдывался. «Я знаю, ты сердишься, что я приписал все заслуги себе. Но что уж теперь… И потом, я это нарочно… – врал он. – Чтобы папа на тебя не рассердился…» Потом он менял тон на просительный: «Помоги мне, а? Что делать-то? Я так больше не могу!» Лила продолжала молча заниматься своим делом: стряпала или стирала, иногда поднимая голову, чтобы поцеловать брата в щеку, – она не держала на него зла. Но он ждал от нее совсем другого и снова впадал в ярость. Кричал, что она его предала и скоро предаст опять, когда выскочит замуж за какого-нибудь идиота и бросит брата на всю жизнь в нищете.

Иногда, когда дома никого не было, Лила заходила в комнату, где лежали ботинки, рассматривала их и ощупывала, сама удивляясь тому, что как бы там ни было, но они явились на свет из ее рисунка на тетрадном листе. Сколько трудов, и все зря.

24Начались занятия в школе, и меня затянул заданный преподавателями бешеный ритм. Многие одноклассники ушли из школы, и класс поредел. Джино коллекционировал «неуды» и просил меня о помощи. Я пыталась ему объяснять, но на самом деле ему нужно было, чтобы я дала ему списать. Я не возражала, хотя мне это не нравилось: он даже не вникал в смысл того, что списывал. Проблемы возникли и у Альфонсо, хотя он учился очень прилежно. Однажды на греческом, отвечая у доски, он расплакался – жуткое унижение для парня. Понятное дело, он сдерживался из последних сил, но не вытерпел и пустил слезу. Все растерянно молчали, и только Джино – то ли от общей нервозности, то ли от злорадства, что соседу по парте тоже досталось, – громко рассмеялся. Когда мы шли из школы, я сказала ему, что больше не буду с ним встречаться. «Тебе что, нравится Альфонсо?» – встревоженно спросил он. Нет, объяснила я, просто мне больше не нравится он сам.