Мой генерал

В темноте дальнего угла кто-то стоял. Марина отшатнулась, чуть не упала, Федор ее поддержал. В неподвижности странной фигуры Марине почудилось что-то угрожающее, неестественное, застывшее, и в следующую секунду она поняла, в чем дело.

— Господи, — пробормотала она и оглянулась на Тучкова Четвертого. — Федор, что это такое?!

— Пионэр с горном, ты разве не видишь? — Почему-то Четвертый так и сказал «пионэр», с одесским прононсом. — Очевидно, именно ему Павлик говорил, что больше не может ждать ни дня и завтра последний срок. Хотелось бы мне знать, что имелось в виду.

В углу стояла гипсовая скульптура с горном во вскинутой руке. «Пионэр», когда-то, видимо, белый, впоследствии был выкрашен бронзовой краской, очевидно, для придания ему художественности. Краска теперь почти сошла. Гипс стал похож на разложившийся труп — по крайней мере Марина так себе представляла разложившиеся трупы. Он был неровного, неестественного, болезненного цвета, то ли серого, то ли желтого, то ли с зеленью. Кусок горна отвалился, и казалось, что бедолага «пионэр» держит в зубах нечто среднее между кальяном и секцией водопроводной трубы. Какие-то шутники лаком для ногтей подрисовали ему красные глаза. Еще не смытые дождями, лаковые глаза хищно горели. На груди было нацарапано неприличное слово.

Марина закрыла глаза и снова открыла.

— Федор?

— В беседке Павлик был один. Ни с кем не разговаривал и ни в кого не целился.

— Я же слышала, что он разговаривал!

— Ты слышала, что он говорил, а не разговаривал. Это совсем другое дело.

— Но зачем?! Зачем?!

— Чтобы ввести тебя в заблуждение. Напугать.

— Меня?!

Федор Тучков вздохнул выразительно.

— Меня там не было.

— Ерунда какая-то.

Он пожал плечами. Под майкой звякнули железки на толстой цепи.

— Пошли. Надо успеть до дождя.

— Федор, что это значит? Чем все это можно… объяснить?

— Я не знаю.

По очереди — Федор обернулся, чтобы подать ей руку, — они выбрались из беседки и скорым шагом пошли по сумрачной аллее. Иголки чуть поскрипывали под ногами, а вверху, над старыми елками, шелестело все тревожней и тревожней.

Будет дождь.

Едва поспевая за Тучковым Четвертым, Марина пыталась придумать объяснение происшедшему, но не могла. Ну зачем Павлику понадобилось ее пугать?! Зачем весь спектакль, да еще с пистолетом? Что за надобность пугать именно ее, она что, следователь прокуратуры, что ли?!

— Что ты вздыхаешь?

— Я так испугалась, когда он навел на меня пистолет, и теперь оказывается, что это просто… инсценировка.

— Тебе жаль, что ты… испугалась?"

"Она жалела, что ее «сильные эмоции» оказались напрасными. Ей ничто не угрожало. Павлик просто зачем-то сильно ее напугал.