Ген Рафаила

– Да ты тряпкой была, давление семьдесят на сорок – как у мертвеца, – включилась в разговор женщина с ближайшей койки.

Аня дождалась, пока медсестра вышла за дверь, и обернулась к соседке:

– Как вас зовут?

– Клара.

– Куда положили мою одежду?

– Нет у тебя одежды, – ответила та, – муж вчера забрал, сказал, что на выписку принесет.

– А что еще вчера сказал мой муж?

– Да я особо не слушала, все как-то быстро произошло, – Клара притворилась нелюбопытной.

Баилова посмотрела вниз, убедилась, что возле кровати стоят тапочки, вырвала из вены иглу и резко встала. Палата поплыла перед глазами, потолок с пятнами оказался на полу, тапки взмыли к небу. Она рухнула на постель, куда из капельницы выливалась желтоватая жидкость.

– Чего вскочила-то? – испугалась соседка.

– Пи́сать хочу, – отрезала Аня.

– Туалет в конце коридора, а лучше утку попроси, – засуетилась Клара. – Сестра! Сестра!

– Да заткнитесь вы! – крикнула на нее жена следака.

Почему-то больничная тетка ей не нравилась. Для пациентки у нее был слишком жизнеутверждающий румянец на щеках, цепкий взгляд и свежая пижама.

– А что у вас за диагноз? – спросила беглянка.

– Невралгия тройничного нерва, – отрапортовала Клара.

«Врет», – подумала Аня.

Она помнила сестру Мгелы, бабушку Тамару, страдающую болезнью лицевого нерва. Каждый приступ, а их было по нескольку в день, поражал Тамару как молния. Она вскакивала, хваталась за голову, а карие глаза в секунду наполнялись слезами.

«Меня будто стегают плеткой по щеке», – плакала родственница. Ожидание этих ударов было отдельной пыткой. Неотвратимость боли превратила ее красивые черты в гримасу неизбывной муки.

На Кларином лице не было ничего подобного. Оно не знало мук. У нее и голова-то, похоже, никогда не болела.

Аня со временем начинала осознавать, что перенимает от ненавистного мужа ментовскую интуицию и рассматривает мир с прищуром и ухмылкой, заранее штампуя его печатью «виновен».

Она встала и, шатаясь, вышла в коридор. Стены до горизонта были выкрашены зеленой краской. Аню всегда удивляло, как зелень реальной жизни – хлорофилл травы, стеблей, листвы – была далека от зелени казенных домов – больниц, школ, институтов. В них присутствовал какой-то налет разложения, гниения, тлена. Будто нельзя было смешением синего и желтого добиться радости, а не чувства глухой безысходности.

В середине коридора сидела та самая толстая медсестра со стеклянным взглядом. На пациентку она, казалось, не отреагировала, но как только Аня прошлепала мимо тапками, нажала какую-то кнопку. В туалете оказались кабинки – небывалая редкость для больниц, где дырки обычно зияли в ряд на одной открытой всем ветрам плоскости. И, как ни странно, большое овальное зеркало.