Ген Рафаила

Я для них духовный идол, Афродита, Мельпомена, Талия!

– Где у тебе талия? Доска доской, пожмакать нечего, – бурчала Клава.

– Да меня писали художники, воспевали поэты! – парировала Азя.

Множественное число здесь было ни к чему. Изобразил ее один-единственный портретист, затесавшийся среди юных милиционеров. Правда, небесталанно. Картина в серо-голубых тонах иконой висела в комнате на самом видном месте. Азя была на ней в профиль, худа и величественна, как Ахматова у Натана Альтмана.

Клава презрительно махала на это рукой. Пока соседка жарилась на морях, толстуха пыталась охмурить странного рябого, узкоглазого мента, но безуспешно. Он был трудолюбив, аккуратен, молчалив и холоден. Холод причем шел от него сырой, загробный.

Клава плюнула и отступилась. Правда, вскоре пожалела. В конце лета Икар привел в Азину комнату породистую черноволосую девушку. А рядом с ней сиял и искрился так, будто проглотил люстру из Дворца съездов. Клаве он даже показался красавцем. Атлет, желтая рубашка, звенящие прорези глаз, яркие зубы, улыбка с неотразимой асимметрией.

Аня тоже «клюнула» на Икара и панораму из окна. Баилов был исключительным джентльменом. Дотрагивался только до ее руки, рассказывал легенды о подземном лазе под Боровицкими воротами, через который можно выбраться из Кремля, если что.

– Если что? – нарочито испуганно хлопала Аня ресницами.

– Если диверсия, – объяснял Баилов.

Она бесстрашно оставалась ночевать в комнате Айзенберг, но Икар всегда при этом спал на полу. Аня провоцировала, щекотала босой стопой, спущенной с кровати, его смуглую шею. Он целовал пяточку и прятал нежную ножку снова под одеяло.

Однажды, нагулявшись по городу, вернулись за полночь. В коридоре пахло свежестираным бельем и вареным мясом. Икар сглотнул слюну. Он сильно похудел, пока ухаживал за Бархатовой – шиковал, чтобы накормить возлюбленную в лучших ресторанах, голодал.

– Пойдем, совершим преступление, – предложил он шепотом."

"– Ура! Наконец преступление! – Жизнь для Ани была сплошным сюрпризом.

Они на цыпочках подошли к плите, где в огромной кастрюле с черными сколами эмали булькал Клавин бульон. Икар взял с крючка вафельное полотенце и снял крышку. В свете уличного фонаря шмат мяса напоминал ополовиненный кирпич. Орудуя двумя ножами, Баилов отрезал кусок и впился в него зубами, обжигая язык и нёбо. Аня прыснула в кулак и потребовала с ней поделиться. Второй отсеченный кусочек, охлажденный на вилке, отправился в ее милый ротик. Девичьему восторгу не было предела. Говядина оказалась недоваренной, и она выплюнула ее в мусорное ведро. В то время как Икар жевал сырые волокна отчаянно, рыча и закатив глаза от наслаждения.