Ген Рафаила

 – Ты жила здесь одна, окруженная мужским вниманием, вызвала еще и любовника из Бурятии. А теперь приехала я. Дратути! И твои героические мужички забыли о тебе! Им приятнее видеть молодую кожу, упругую попу, яблочные сиськи! А не этот морщинистый мешок, в который превратилась ты!

Батутовна стояла посреди комнаты в цветастом сарафане на бретелях, в детских сандалиях на босу ногу, купленных в продмаге. Тяжелые дряблые руки повисли плетьми, подбородок дрожал, с него срывались крупные соленые капли.

– Ну мам, ладно тебе! – спохватилась Олеська.

Мать всхлипнула раз, попыталась сдержаться. Не смогла. Как несправедливо обруганный ребенок, она затряслась всем телом и, набирая обороты, словно двигатель экскаватора, зарыдала громко, отчаянно, по-детсадовски.

– Господи, да ты моя девочка! – Дочь бросилась к Батутовне и обхватила ее плечи: – Да еще мы не ссорились из-за мужчин, еще мы не плакали из-за них! Мамочка! Маленькая моя, любимая…

Они долго стояли в обнимку, дергались в унисон. Олеськина рубашка промокла от материных слез. Дочь сама разревелась, размазала воду по лицу, распузырила сопли. Потом обе устали, выплакались, из тяжелых туч превратились в перьевые облачка и пошли по своим комнатам.

– Пообещай, что ты не переспишь с зоологом, – встрепенулась у своей двери Батутовна.

– Пересплю, мама. Реви – не реви. У меня одна жизнь. И другого такого чудака в ней не будет.

* * *Как назло, у Анатоля сломалась газонокосилка. Он решил на несколько дней уехать в город за деталями, а заодно купить все то, что отказывался предлагать населению рафаиловский продмаг.

Батутовна увязалась за ним. У директрисы Ольги Михайловны, той самой, что спасла от сплетен Пелагею после прыжка на батуте, был день рождения. Ей исполнялось сто десять лет. В здравом уме и твердой памяти она сидела в коляске и приказала детям собрать вокруг всех оболтовских старух. Может, в последний раз. Батутовна была в их числе.

Зять с тещей, покормив зверей, отплыли в город с первым «Омиком». День обещал быть жарким. Хуан с Олеськой и Рафиком снова гуляли в лесу. После развратной весны и порожденным ею бессовестным летом дубравы были беременны будущим урожаем: орехов, желудей, семечек, стручков, бобов, всех мыслимых плодов и ягод. После сине-восковой жимолости на кустарниках созрела земляника. В этом году ее родилось столько, что листья не могли скрыть спелую мякоть. Круглая, каплевидная или продолговатая, она лоснилась жирными боками, подсыхая на солнце, пока не была собрана, съедена или превращена в варенье. По всему лесу с корзинками и ведрами ходили рафаиловцы.