Гарпия. Одержимая местью (СИ)

А если планы рухнут и пострадает невинный человек, если придётся по трупам невинных жертв идти к намеченной цели, что тогда? Неужели убийца не остановится? — Наш убийца войдёт во вкус, и выявить его из ряда подозреваемых будет непросто.

Что если Намистины сами в тайне готовы перегрызть друг другу горло? А другие? Бывший любовник Вероники — Вислюков Ян, на каждом углу кричал, что любит её и презирает Семёна, как жалкого таракана, и настанет день, когда справедливость восторжествует. Да, он каждый день пил, но разве нетрезвый ум не способен выдать гениальную идею, ну, хоть один раз на миллион? Разве Дифирамбов Элфи — настоящий любовник Вероники, настаивающий на разводе, не мог пойти к достижению цели самым простым способом:  нет человека — нет проблемы? А Джеймс Бонитетов и вовсе — не только на людях называл Семёна вором и угрожал спалить его поместье, после того, как Семён открыл боулинг-клуб в старом клубе, на который у Джеймса были свои планы, но и уязвил его гордость, скомпрометировав Веронику. Даже у Хосе Игнасио был мотив, скажете вы и будете правы. А теперь подумаем над другими вопросами: кто мог тайно или открыто хотеть занять место Вероники? Кто ненавидит её? Кто желает ей смерти? Булавкина София? Журиева Миа? А может сама Яблочная Фаина — страж порядка в деловой юбке, которой Вероника не смогла навязать монашеский наряд?

Продолжим. С самого утра Каллиста Зиновьевна жаловалась на отечность ног. Я настоятельно уговаривала её разрешить мне привести Хосе Игнасио, чтобы он посоветовал, как правильно лечиться — крем, которым пользовалась Каллиста Зиновьевна, не помогал, как не помогли бы мертвому припарки.

— Само пройдет, — говорила она, а сама то капустными листьями ноги обложит и бинтом обмотает, то сырой картофелиной вздутые вены смажет.

Я сидела перед ноутбуком, подключила мобильный Интернет и добавляла вчерашние фотографии в галерею своего любимого творческого сайта. Моя покладистость почти сработала, но тревога не оставляла в покое. Нет, я не могла спокойно заниматься фотографиями, когда  Каллиста Зиновьевна сидела рядом в таком состоянии, будто её ноги клевали вороны, как чайки печень Прометею.

— Так нельзя! — запротестовала я. — Хосе Игнасио облегчит ваши страдания. Я приведу его.

— Нет! — она схватила меня за руку, наклонившись к моему уху, трепещущая и обеспокоенная так, словно была маленькой девочкой, боящейся людей в белых халатах. — Не надо! — прошептала она умоляющим голосом. — Смерть стоит у порога, и я впущу ее, а не доктора.

— Не говорите так, — я сжала её холодные пальцы и заглянула с опаской в глаза.

В избытке влаги таилась тревога. Дрожь пробежала по морщинистым щекам. Худые плечи содрогнулись, и Каллиста Зиновьевна легла мне на колени, всхлипывая и шмыгая носом.