Фотограф смерти

Женечка говорила, что всегда надо соблюдать осторожность, особенно если за тобой следят.

Он соблюдал. И не попался. Все попадались рано или поздно, а он – нет, потому что был осторожен. Воровал – да. Все воровали, просто по-разному. У них с Женечкой мечта была.

Жаль, что убить придется. Не мечту – Женечку. И хорошо, что мечта исполнилась. Женечка стала богатой и известной. Она должна умереть спокойно…

– Не должна, – сказала та, которая будет Илоной. – Послушай, тебе сейчас плохо. Тебе нужна помощь.

Только Илона способна помочь.

Он так скучает по ней… Он не знал про камеру… Он не хотел убивать…

– Платье. Ты должна надеть платье.

– Оно красивое. Я уже видела такое. На Анне. Ты знаешь Анну Кривошей? Тонина дочь?

Женечка не спрашивала разрешения. Она взяла платье без спроса. И камеру. А когда все случилось – испугалась. Глупая. Поздно бояться. Но камеру он вернул. Нельзя давать истину в руки бездарностей.

– Ты убил его, верно? Максима? Из-за камеры?

– Платье надень!

Она подчинилась. Переоделась. Встала там, где он сказал, и стояла, глядя в черный глаз камеры.

Хорошая. Ему жаль, что так. Но надо вернуть Илону.

И убить Женечку.

Зеркала собирали свет и перенаправляли его, разрисовывая платье солнечными узорами.

– Не двигайся, – попросил он.

Боялся – двинется назло. Испортит. Но она стояла. Ждала. А когда он завершил экспозицию, спросила:

– Теперь ты меня отпустишь?

– Еще немного. Сядь пока. И руки.

Наручники пригодились.

Его лаборатория разместилась на старом столе. Он застлал стол газетами и цветастой простыней.

– Дима, то, что ты делаешь, не имеет смысла…"

"Горелый дом горел трижды. Первый раз в семнадцатом, второй – в двадцать девятом, когда выкуривали бывшего хозяина, кулака и сволочь. Последний пожар случился в две тысячи пятом, то ли по умыслу, то ли по недосмотру. Пламя поточило зубы об отсыревшие стены да и отступило.

Наново дом поднимать не стали. Так и доживал он, почерневший от огня, будто от горя, с битыми окнами да наполовину просевшей крышей.

Дичал сад, распуская жадные руки малинника, и старый забор не сдерживал буйства зеленой жизни.

Артем через этот забор и пролез, оказавшись в своем собственном, не менее запущенном саду. И дом гляделся черно, страшно. Распахнутые настежь двери манили и пугали.

Только для страха не осталось места.

Да и не пошел Артем в дом. В гараж. К тайнику. К револьверу прадедову, хранимому бережно.

Руки кровили. И спина чувствовалась, как будто по обе стороны позвоночника протянули звонкие тросы и на них уже повесили кости, мышцы и прочую требуху. Тросам было тяжело, еще немного – и лопнут.

А значит, главное – успеть, пока держатся.

Револьвер был скользким, как выловленная из бочки рыба. И запах от него исходил рыбий же, жирный.