Флеш Рояль. Соната для Бетховена

В родзал его не пустили, но в коридоре он находиться мог, и только уши закрывал, слыша стоны и крики, от которых у него леденела кровь. Роды были тяжелыми, и Максим готов был целовать ноги Ледневу за того профессора, которого он разбудил среди ночи и пригнал в роддом. Профессор ругался и отчитывал кого-то, кажется, заведущую отделением, Максим разобрал только несколько фраз, среди которых несколько раз повторялось «почему не кесарили». На вопрос Макса он лишь отрывисто бросил:

— Будем надеяться на лучшее.

Этого было достаточно, чтобы Максим оцепенел и вообще перестал воспринимать реальность. Он стрельнул у кого-то сигареты и курил на улице, спрятавшись за крыльцом, как школьник. Лучше бы он остался у входа, тогда не услышал бы тот разговор между двумя то ли санитарками, то ли медсестрами, тоже вышедшими покурить.

— Что там за кипеж, не знаешь? Хмельника среди ночи принесло, кого-то из випов привезли?

— Там роды тяжелые, а кто, не знаю. Не откесарили девку сразу, ребенок наверное уже не жилец.

— И что за напасть, только от одного ЧП отошли.

— Да хоть бы она выжила. Смерть роженицы это тебе не ЧП, жарить будут от уборщицы до главврача.

Женщины докурили и ушли, а Максим остался стоять, привалившись к стене, и пытался справиться с распиравшей его изнутри болью. Остаться без Дины, вот так, сейчас, осознать, что больше ее не увидит? Нет, он и думать о таком не смел. И тогда Макс совершил то, за что ему до сих пор было стыдно перед сыном — он его обменял. Предал. Пусть мысленно, но он просил, что если нужно забрать кого-то одного, пусть это будет не Дина, он не мог пожертвовать своей девочкой даже ради родного ребенка.

А потом изводился муками совести, глядя на своего сына, такого крошечного и одинокого в кювезе, куда его сразу положили, а Максиму позволили на него посмотреть через стекло. Он не мог оторвать взгляд от сжатых кулачков и сходил с ума от бессилия, лишь в голове билось бесконечное «Прости. Прости. Прости».

Макс осторожно прикоснулся губами к светлой головке сына. Малыш сморщил носик и попытался схватить отца за волосы. Максим тихо засмеялся:

— Хитрый. Я тебе не мама. Ее будешь за волосы хватать, — и отошел с ребенком к окну.

Когда Хмельник увидел Максима, наверное тот был совсем страшен, потому что профессор и сам изменился в лице:

— Ну что же вы себя так изводите, Максим Георгиевич? Я же сказал, что все будет хорошо.

— Вы сказали, что будем надеяться… — у Макса слова застревали в горле.

— Все правильно. Вы же еще хотите детей, молодой человек? Или вам одного достаточно? Я это и имел в виду. Идите-ка проспитесь, ваша жена сейчас в реанимации, если все будет в порядке, завтра переведем в отделение.